Черняев Сергей
Шрифт:
– Потом она нашла страничку РОНО и мой рабочий телефон.
– Понятно. Так что она вам сказала?
- Мы с ней попытались выяснить, почему они приходили именно к ней, - и она сообразила, что один молодой человек был на нее очень обижен. Он так ей завидовал, когда она стала начальником творческого отдела, что уволился с телекомпании.
«Конечно, завидовал, - подумал Бусыгин, - все же завидуют; - и он, значит, тоже».
– Его фамилия, как сказала Алевтина, - Вереницын. А мы знаем точно, что в Трешкино – дача известного журналиста Вереницына. Так что он приехал сюда мстить.
– То есть, не понял, - прямо мстить?
– Ну да. У них же здесь дача.
– Еще раз, извините, не понял, - приехал на дачу или мстить? А почему вам, а не ей?
– Ну… Да какая разница? По-моему, связь здесь очевидна.
Теперь замолчал Бусыгин. Убеждать Елену Григорьевну по телефону очень трудно. Да и логика тут не сработает. Тут нужен эффект. Пожалуй, тот самый эффект…
– Что же вы собираетесь делать, Елена Григорьевна?
– Вообще-то теперь это наше дело, что делать.
– А вы все-таки не боитесь ошибиться?
– А чего тут бояться?
– Если вы ошибетесь, тот, кто стрелял в вашего мужа, останется на свободе.
– Ой… Да ладно… Не пугайте… Вам просто жаль обещанных денег – вот вы и цепляетесь за соломинку…
– И все-таки. Вы можете подождать до послезавтра, до утра?
Елена Григорьевна заколебалась. Бусыгин говорил уверенно, как будто что-то знал такое, чего не знает она. Что они, в конце концов, теряют? Преступник у них на крючке!
– Ну, хорошо. Но только до послезавтра. И закончим с этим.
Она положила трубку. Анатолий Михайлович убрал телефон и задумался. Он долго смотрел на дорогу, потом обернулся к Куканову. Тот спал, развалившись и открыв рот, как может спать только типичный сильно пьющий расейский мужик.
– Давно уже за ним смотрю, - сказал Кашин.
– Всю машину мне слюной зальет, падла…
Но Бусыгин думал пока только о завтрашнем дне.
– Придется покататься завтра, а, Кость? Не против?
– Покатаемся, - безразлично, по-такситски, ответил Кашин.
«Нет, он все-таки на меня за что-то обижается, - подумал Бусыгин.
– Ладно, разберемся…»
Глава 9 и последняя
На следующий день под вечер Артем ушел на реку, насобирал хвороста, поставил палатку, сварил – наконец-то! – удачную кашу из пакетных супов, поел, - а потом долго лежал у костра, - глядя то на огонь, то в бездонное, усыпанное звездное пылью черное небо. Он хотел быть один. Вот так же когда-то он ходил ночевать на берег Юрмы с отцом. И теперь он понимал, почему это делал отец. Вокруг не было ни единой человеческой души. А это значит, что не было изломанных человеческих судеб, лжи, пьянства, больных от власти начальников и… шустрых молодых начальниц. Ну… это уж кому что перепало…
А потому и засыпать потом было не страшно, - пусть даже и ворочался и плескался кто-то в невидимых в темноте прибрежных кустах, а на том берегу – вообще – ломал ветки. Он долго слушал эту возню, а потом, когда костер почти совсем погас, закрыл полу палатки и зарылся в спальнике.
Перед рассветом ему – несмотря на спальник – стало нестерпимо холодно. Он вылез из палатки и дрожащими руками снова развел костер. Холод шел как будто бы не снаружи, от августовской ночи, а изнутри, - и именно потому, - как ему казалось, костер долго не мог его согреть. Потом захотелось есть. Оставалось только печенье, и он набросился на него с жадностью, как будто не ел целую неделю. Постепенно челюсти его устали двигаться, он проглотил последнюю порцию пережеванного печенья, стряхнул с губ крошки и понял, что согрелся.
Было уже довольно светло. Над водой показались языки испарины. Медленно и торжественно, как фимиам на алтаре, они отрывались от поверхности реки и струились вверх. Артем смотрел на них как завороженный, - казалось, он увидел все – весь мир как будто заново, причем он не мог понять, - это мир был новым, - или, наоборот, - он, Артем.
Он забыл обо всем. Над далеким изгибом Юрмы, над лесом вдруг легко всплыл маленький кусочек восходящего солнца.
– Вот… - прошептал Артем и замолчал; он смотрел во все глаза, - как раскручивается эта огромная первобытная машина, поднимает пар над рекой, тревожит лес, - все оживает, оживает, оживает; оживает и он сам, и… - вот оно!
- Вот оно! – сказал он, когда солнце показалось целиком.
Ему хотелось петь, смеяться, прыгать, махать руками, - но, - в то же время ничего этого делать было не нужно, - все это уже было где-то – и вокруг, - и внутри него. Он же просто сидел у костра на свернутом спальнике – с застывшей на лице улыбкой.
Рассвет и восход солнца все еще стояли у него перед глазами, когда он подходил к дому. Он совсем не удивился, что у крыльца стоит Анатолий Михайлович и ждет его.
– Привет, Артем! Что-то ты сегодня… веселый какой-то.