Черняев Сергей
Шрифт:
Вереницын помотал головой. Куканов в который уже раз сморщился и заплакал.
– Убийца я… убийца… За это мне все…
– Что ж его так трясет? – спросил Артем.
– Хорошо, если не падучая… А от тромба что-нибудь… Или от нервов…
Наконец пришел Кашин. Они с Бусыгиным подняли Куканова, который совсем обмяк, подхватили под руки и потащили в машину.
Артем помогал им спустить его с крыльца, а потом сел прямо там, где стоял – на последней ступеньке. Он чувствовал, что сил уже никаких не было, хотя он почти ничего не делал.
– На жизнь хотел посмотреть? – сказал он вслух, но самому себе.
– Да? На жизнь?
Он сидел, не шевелясь и ни о чем не думая. Вокруг него веселился, завершаясь, августовский день, ветер трепал белые от солнца верхушки яблонь и ворошил траву в волглых синеватых тенях под деревьями. Если бы не он, - было бы жарко. А от его дыхания всё вокруг наполнялось бодростью и хотело шевелиться, копошиться, искать и таскать еду, расти и трепетать под его потоками. Всё – жучки, червячки, птички, мышки и коза Бабы Маши. Всё - только не Артем. Он просто сидел и думал: «И это жизнь - и Куканов - жизнь. Все это очень странно и… оставьте меня в покое». Точнее, даже «думаньем» это нельзя было назвать. Слова приходили и уходили сами, без малейших усилий воли, - потому что их – усилий – и быть не могло.
По тропинке быстрым шагом возвращался Бусыгин. Он улыбался. Он подошел к Вереницыну и спросил:
– Что, заморили мы тебя, Артем?
– Заморили, - как эхо ответил парень, - ноль эмоций…
– Ладно, ты сиди… Ничего, если я заберу у тебя тот таз?
– Таз? Куда я тряпки кинул?
– Нет, который на задворках висит.
– Забирайте…
Бусыгин на несколько секунд скрылся за яблонями, потом вернулся с тазом и мимоходом сказал:
– Ну, мы в больницу, Артем.
– Я понял. До свидания.
– До свидания.
Вереницын посмотрел вслед бывшему следователю и подумал: «Зачем ему нужен таз? Он что, тоже сошел с ума? Хотя почему бы нет?.. Это совсем немудрено…»
В приемном покое в специальной комнатке за сложной стеклянной конструкцией сидела пожилая строгая дама в белом халате, смотрела телевизор, и, иногда отрываясь от него, принималась заполнять какой-то журнал. Тот факт, что в помещение зашли трое мужчин, один из которых хромал и шел, опираясь на плечи спутников, нисколько ее не заинтересовал.
– Давай-ка, Куканыч, посиди тут, - сгрузил пациента на стул Бусыгин.
Куканов покорно сел на скамейку, вытянул ногу и, пока Анатолий Михайлович собирался духом, чтобы заговорить с суровой медработницей, медленно произнес:
– Люди – как грибы.
Кашин с Бусыгиным переглянулись. А Витя развивал мысль:
– Бывают, знаешь, грузди, а бывают белые. Сырежки такие бывают и рыжики встречаются. А то, такие поганки бывают… бледные, мухоморы, б…
– Согласен, - сказал Бусыгин, - вы тут с Константин Иванычем все обсудите, а я пойду потолкую.
Он подошел к окошечку в стеклянной перегородке и поздоровался. Дама сняла очки и вопросительно посмотрела на него.
– Нам бы врача, - сказал Анатолий Михайлович, - тут у нас больной…
– Полис, – сухо обрезала медработница.
– Такое дело… полиса нет.
– Тогда извините. Читайте объявления.
Одно из объявлений гласило, что прием ведется только при наличии полиса.
– Ну как он вам оформит полис? Он из Трешкино! И не работает.
– У пенсионеров в Трешкино полисы есть.
– Пенсионерам разъясняют.
– Вы что, со мной поспорить хотите?
– С вами – ни в коем случае.
– Ну вот идите и оформляйте.
– Слушайте, уже вечер, а у него – экстренный случай.
– А вы откуда знаете?
– Ну тромб у него!
– Тромб? А вы что – врач? Сами диагнозы ставите? Сами и лечите.
Бусыгин отвернулся от нее и посмотрел на Куканова и Кашиным. Тема людей как грибов, видимо, быстро себя исчерпала. Куканов смотрел на пол, а Костя – в окно.
– Ой, б… - вдруг выдохнул Куканов в задумчивости.
На секунду Бусыгину захотелось плюнуть на все и позвонить бывшей супруге, которая работала в одной из городских больниц. Но он знал, что время идет если не на минуты, то хотя бы на часы, - и потому врач был нужен срочно. Он полез во внутренний карман куртки, достал тысячу рублей, положил ее на подоконник за первый слой стеклянной перегородки и внимательно посмотрел на женщину. Та поджала губы и взяла бумажку. Потом отложила ручку и сказала: