– Рюмку? Рюмку – можно. А что там у тебя?

– Прошу в кабинет – там и разберемся.

– И поговорим…

 Проклов вытащил кассету из магнитофона и они вышли. Артем лежал и не мог поверить в то, что произошло. «Я только хотел посмотреть сюжеты, – думал он, - а тут – такое!».

 Когда через десять минут вернулся Леша, Артем сообщил ему, что он теперь останется за стойкой и будет спать до первых автобусов.

– Валяй, - сказал Сашин, - только пиво отдай.

 Он отдал пиво, опять накрылся синей тряпкой, закрыл глаза и подумал: «Штирлиц спал, но знал, что…»

 За несколько часов до Вереницинского рейда по тылам противника Анатолий Михайлович сидел на веранде своего нового дома в Луговом, стриг лук и обдумывал план дальнейших действий. Системно и последовательно, как раньше, голова работать отказывалась, всплывало то одно направление, в котором нужно поработать, то другое. Больше он думал о том, как бы не засветиться, по крайней мере, в самом начале. Жизнь сложилась такой, какая она сейчас есть, и менять ее было нежелательно. Да и делу это могло повредить. Все это заставляло нервничать и не давало сосредоточиться.

 Беспокоил и утренний разговор с Костькой. Пока работы не было, парень вполне мог сорваться и найти себе приключений. Хотя он стал, конечно, старше, и это могло его удержать от необдуманных поступков. Пришлось его тоже нагрузить расследованием, - чуть-чуть.

– Ты, Михалыч, давай придумывай чего-нибудь, а то сам знаешь – мне простаивать нельзя, - сказал тогда Костька.

 Бусыгин, действительно, это знал. Константин Иванович Кашин ни по призванию, ни по происхождению не был криминальным элементом. Кражу, за которую он сел когда-то в подростковую колонию, он совершил сам не зная зачем, - влез в дом к дачникам и, как сорока, вытащил все, что блестело – от хрустальной вазы до коробки с блеснами и виброхвостами. Дачники пошли на принцип и засадили его на пару лет. Он отсидел и вернулся. А жизнь была по-прежнему штука непонятная, - надо было зачем-то каждый день жить и при этом не помирать со скуки. И чтобы ее – скуки - не было, он тянул время от времени у дачников разную мелочь. Причем не зимой, когда никого из них не было, - это было неинтересно, а летом или весной, когда хозяева могли нагрянуть с минуты на минуту, - чтобы пощекотать себе нервы. И очень ему нравились разговоры, которые возникали потом в селе, - «кто же это сделал», «и ведь не побоялся» и тому подобные. А лет-то ему было уже за двадцать… Наконец его поймал за руку будущий «дядя Толя» и «Михалыч» - в своем супермаркете. Костька ждал вызова милиции, протокола, задержания; но вместо этого бывший следователь заглянул ему в глаза, что-то там такое для себя определил и высказался про еще одну раздолбайскую башку, которая если приведет своего хозяина еще раз на нары, – то обратной дороги уже не будет. И еще, до кучи, привел в пример Августина Аврелия, который по молодости полез в соседний сад за грушами, - со всеми его объяснениями по этому поводу.

Кашин про Августина выслушал, потом, естественно, наплевал на все это воспитание и ушел, не попрощавшись. Однако, послонявшись пару месяцев по родному Луговому, он зачастил в Старосельский супермаркет, какое-то время присматривался к Бусыгину, а потом, при случае, спросил:

– Ну и чё там этот… Аврелий?

 Бусыгин усмехнулся и ответил:

– Да ничё. Крестился в христианскую веру.

– Опа! – сказал Кашин, - неожиданно…

 Потом они поговорили про Костькино житье-бытье. Про отца, которого сбила машина, когда Костька был маленьким, про мать – бывшую доярку, оставшуюся не только без коров, но и вообще без совхоза. Про школу, которую Костька, как ни странно, любил, хотя и перебивался в ней – в отличие от Августина Блаженного - с двойки на тройку и прогуливал уроки. Он считал учебу в школе полезным занятием, «но не для меня».

 Потом он съездил к нему в гости в Луговое, а потом придумал всю эту историю с работой по дачникам. Это немудрящее дело почему-то повлияло на парня. Может быть, просто потому, что было делом, за которое платили деньги, а не пустой тратой времени, а, может быть, потому что Костька повзрослел сам по себе. И все же в нем оставалось что-то такое, что не позволяло оставить его наедине с самим собой.

 Поэтому Бусыгин в сегодняшнем разговоре взял с него слово помалкивать и рассказал, чем он сейчас занимается.

– Блин, не пацанское это дело, Михалыч, - сказал Кашин, - но уж… все равно все по-твоему выходит… Че надо, дядь Толь? Ты говори…

– Ты сначала подумай, Костя, хорошенько. Здесь ведь этого не любят. Руки потом не подадут. В прошлом году вон, помнишь, человек в Юрме утонул, - так даже участковому никто не сказал. Вот уж до чего дошло. Сколько он там в омуте плавал, пока я 911 не позвонил? Дня два?

– Зря ты так, дядь Толь… Это просто так получилось тогда. Если все по справедливости делается, по правильному, это народ уважает. Просто менты так не могут. У них все не как у людей, все на бумажках построено, да на подставах. А ты – нормальный мужик. Говори, чего надо.

 Бусыгин вздохнул. Он слишком хорошо знал, что народ – понятие неопределенное и переменчивое. Сегодня ему кажется справедливым одно, а завтра – другое. Тем более, если где-то в этом народе скрывается таинственный стрелок, который при случае может замутить воду. И все же, скрепя сердце, он дал Кашину несколько мелких поручений.

– Ну тогда… Во-первых, сам молчи. Во вторых, узнай, у кого в Трешкино, да и в Луговом есть нарезное оружие. В-третьих, сгоняй на Верхний овраг на Юрме, там Брезгунов с сыном по мишеням стреляли. Погляди, что там и как. План сможешь нарисовать? Фотоаппарат твой сейчас как?

– Все будет, Михалыч, не волнуйся.

– План нарисуй – как они заехали, где стояли, куда стреляли. Расстояния померяй. Следы, конечно, после дождя будут, времени много уже прошло, но что увидишь – то увидишь. Если отверстия от пуль найдешь, тоже сфотографируй. Еще раз говорю – молчи! И слушай – может, кто сболтнет чего в деревне. Только сам не начинай. Неаккуратно может получиться. И… в общем, если дело выгорит, я с тобой поделюсь.

– Да ладно, дядь Толь, ты уж и так поделился. А потом, если интересно будет, я, может, сам тебе деньжат подкину, - ухмыльнулся Костька.