Бусыгин встал и открыл форточку. Ему тоже стало не очень хорошо. В комнатке было душновато, несмотря на открытую дверь. Через форточку потянуло сырым, но свежим воздухом. В головах у них постепенно прояснилось. Уткин взял бутылку, завинтил крышку и посмотрел на Бусыгина:

– Ну так… Даришь, что ли?

– Дарю.

 Захарыч убрал коньяк в шкафчик и развалился в своем кресле. Бусыгин выдержал паузу и напомнил:

– Значит, Брезгунов – типичный пример…

– Да… Как сделали его депутатом от партии с рабочим происхождением, так, наверное, задумались: «Депутат – наш человек. А работает простым мастером. Наши люди на таком уровне работать не должны». И назначили его замдиректора.

– Оклад другой положили, премии, бонусы…

– Вот-вот. А у рабочих – наоборот, поурезали – кризис, все-таки, а кое-кого практически сократили. То есть меня.

– Вас сократили из-за Брезгунова?

– Да я им давно надоел. Производственный цикл нарушен, технологии не соблюдаются, - и так на каждом совещании. А они в этом понимают разве чего? Они только за опозданиями следить умеют. Все летит в тартарары, а они смотрят, кто во сколько на работу приходит, не опоздал ли на три или, Спаси Бог, на пять минут. Или кто сколько раз покурить или в туалет сходил. Вот это – любимое дело. Я им про производство, а у них-то другое на уме! Своих на деньги рассадить и кричать, что какой-нибудь Петров-Сидоров опоздал три раза на пять минут. Да если этот Сидоров вовремя на работу придет – он потом два часа будет в пространство глядеть, а не на станок. И выгодно им, чтоб разруха была! Фабрика-то градообразующая – правильно ты сказал, - а под это дело, палец о палец не ударяя, можно денежки из бюджета доить. А, представь себе, она заработает? Тогда на «Фанерке» не эти сидельцы нужны будут, а нормальное руководство. Им это надо? – Уткин махнул рукой, что означало «нет».
– А Брезгунов-то – последняя капля… Он теперь, фактически, на моей зарплате сидит. С доплатами. Только называется по-другому и другими делами занимается.

– А кто же главный инженер?

 Уткин ядовито усмехнулся:

– А на хрена им нужен главный инженер? Кто он такой вообще? Он что, торгует чем-то? Или у него тесть – глава администрации? Нет, Толя, от главного инженера – одни убытки… Ему зарплату платить надо и слушать, что он говорит. Хотя бы иногда.

– Да не может быть, чтоб фабрика без главного инженера работала!

– У нас все может… Четыре раза уже реорганизовывали, измудрялись – как я слышал… И.О. делали – так тоже ушел человек – зарплата-то никак не соответствовала. Так что… у нас как скажут – так и будет работать.

– М-да… Я так понимаю ситуацию, Валентин Захарыч, что по линии пролетариата вы – самый пострадавший от Брезгунова человек…

– Выходит так.

 Бусыгин посмотрел на него, будто намекая на что-то. Уткин покачал головой.

– Думаешь, я в вашу деревню ездил Брезгунова стрелять? Ты на меня посмотри! Представляешь, я там с ружьем на четвереньках ползаю?

 Бусыгин засмеялся:

– Нет, не представляю.

– А что же спрашиваешь? На фиг он мне не сдался, этот Иван Николаевич! Если б только в нем дело было… Тут такая проблема – атомной бомбой не решишь, не то что ружьем или, там, винтовкой…

– Насчет атомной бомбы я с вами согласен… Не решишь… Так, значит, личной обиды нет?

– Нет.

 Они оба замолчали и какое-то время думали – каждый о своем. Наконец Бусыгин будто очнулся.

 - Ну спасибо, Валентин Захарыч, до свидания. Телефончик ваш можно на всякий случай?

 Автобус был только через час. Бусыгин неторопливо прогулялся до автостанции, купил билет и прикорнул ненадолго на скамейке. Когда он открыл глаза, автобус уже стоял. Двери были открыты, и в него заходили пассажиры. Бусыгин подошел к автобусу и закурил. Прямо напротив входа сидели баба Маша и так называемая Нинка Киселева. Еще было трое солдат из части, остальные пассажиры – из Лугового. «Сяду к Трешкинским бабушкам, может, расскажут чего», - решил Анатолий Михайлович. Он докурил, вошел в автобус и сел за бабой Машей, у окна.

 Минут через пять на дороге рядом с автобусом остановилась патрульная машина. Из нее появился один милиционер, потом второй, а потом – участковый, Бондарев. Он был пьян. Коллеги помогли ему выбраться с заднего сиденья, подали его полиэтиленовый пакет и беспрерывно поправляли фуражку у него на голове – каждый на свой лад. Они долго прощались, собирались добавить еще по одной, на что Бондарев вполне резонно возражал, что автобус уедет. После долгих объяснений и заверений в дружбе и взаимном уважении коллеги похлопали его по плечам, сели в машину и уехали.

 Участковый нетвердой походкой подошел к автобусу, влез на подножку и повис на поручнях.

– Что, бабульки, не завалили еще депутата своего? – обратился он к Трешкинским старушкам.

– Чего ему сделатца? – ответила Нинка, протянула руку через проход между сиденьями, и шлепнула Бондарева по круглому брюшку.
– Ты, начальничек, когда мужика моего заарестуешь?

– Ой, баб Нин, только не начинай!

– Чего не начинай? Чего не начинай? Надоел он мне! Еще и прибьет того гляди…

– Или ты его.

– Ах ты… Вот вы, алкаши, все такие… Все друг за дружку стоите…

– Ну какой я алкаш, баб Нин? – обиделся милиционер, тряхнул головой и уронил фуражку, – у меня праздник, День Рожденья, выходной мне дали… Ну, налил я маленько пацанам в отделе… Отметили… Теперь домой – и на боковую, все путем…

– Отметили… - проворчала «Баба Нина».
– Я вот на Киселева своего бумагу написала? – И на тебя напишу, какой ты есть алкаш!

– Ой, пиши, пиши… - махнул рукой Бондарев, а заодно подобрал головной убор. Тут они столкнулись взглядами с Анатолием Михайловичем и участковый на секунду будто бы протрезвел.