– А… А… А сколько времени? – спросил он.

– Двенадцать пятнадцать, - ответил Бусыгин.

– Ага… Ну, я успею, - сказал Бондарев, слез с подножки и зашагал к главной Старосельской площади.

– Ой, куда бы это он… - спросила баба Маша с иронией.

– Известно куда, - сказала одна из Луговских пассажирок, здоровая тетка с невозмутимым, не терпящим возражений лицом.
– Деньги на кармане шуршат, жить спокойно не дают… Щас наддаст и вернется.

– Да уж… - вставил свое слово Бусыгин, - ничего они не узнают. Кто стрелял, куда стрелял… В таком-то виде…

– Конечно, не узнают, – сказала Нинка. – Кто ж им чего скажет? Ко мне этот вон приходил – с района следователь – так я ему и не сказала ничего. Чего с ими разговаривать, у них протоколы одни на уме…

– Да чего там говорить-то? Спали все… - поднял градус разговора Анатолий Михайлович.

– Все? – обиделась Нинка. – Ты, может и спал у себя в Луговом, а я за водкой ходила.

– В час ночи?

– А что? Нельзя что ли? Чай, не при Мишке Меченом живем! У нас, чай, с Киселевым внук родился. Все внучки были, а тут – внук! Тут и не в час пойдешь! У продавщицы я была, у Зинки, заболталась с ней.

– Ну, поболтали вы с продавщицей, а депутат-то причем?

– А при том! Куканов там шлялся у него пьянущий!

– Он, что ли, стрелял? – спросила баба Маша, и Анатолий Михайлович порадовался, что не ему пришлось задавать этот вопрос.

– Какое там! Он башкой своей с разбегу в забор бы не попал, а не то что в депутата из ружья. Не, Витька, конечно, хороший человек, но в депутата стрелять никак не мог.

– Ну вот… - сказал Бусыгин.
– Что уж ты такое говоришь, баб Нин? То есть если человек хороший, он, по-твоему, в депутатов должен стрелять?

– Да я бы этих депутатов своими бы руками передушила! А с первого бы знаешь с кого начала?

– С кого?

– Не знаешь?

– Нет.

– А ты подумай, – сказала Нинка и многозначительно повела глазами.

– Уж лучше и не думать…

– Вот-вот.

– Грешница ты, баба Нина, великая за такие мысли… - усмехнулся Бусыгин.
– А в милиции тебе сказать все равно нечего.

– Что? – вскинулась Нинка.
– Да я вообще все видела! Все знаю! Знаю, кто это сделал!

 Он выдержал паузу, боясь спугнуть возможную удачу, и сделал недоверчивую мину на лице:

– Ну, кто?

– Бог! – торжественно провозгласила Киселева и все пассажиры разом посмотрели на нее. У Бусыгина даже перехватило дыхание, и он не нашелся, что же еще и под каким соусом можно спросить и куда развернуть разговор.

– Бог его наказать хотел или припугнуть за грехи, – уже спокойно сказала она.
– и послал стрелу огненную через ангела своего. Вот уж видела – так видела, - врать не буду.

 Пассажиры, и Бусыгин в том числе, вежливо замолчали и стали смотреть в окна. Всем стало окончательно ясно, что милиции Киселевой говорить, действительно, не о чем.

 К половине первого вернулся Бондарев. Его мотало еще сильнее. Форменные брюки немного сползли, и из-под кителя показалась рубашка. Фуражка просто каким-то чудом держалась на голове. Он преодолел подножку и проход между рядами, а потом сделал еще один шаг и повис, болтаясь, над Бусыгиным. Свой пакет он держал почему-то не за ручки, а посередине, и поэтому из него свесилась, чуть не падая, почетная грамота.

– Ой, стыдоба… - простонала соседка строгой Луговской пассажирки.
– Вот она, милиция наша!

 Участковый ничего этого не слышал. Он стоял, раскачиваясь на поручне, и улыбался.

– Командир! – заорал он, как будто «командир» ехал в танке по соседней улице. – Когда поедем?

– Уже, - сказал водитель, разложил деньги и билеты по местам и завел двигатель.

– Андрюха, - сядь, упадешь, - потянул милиционера за китель Бусыгин.

 Бондарев плюхнулся на сиденье и посмотрел на Анатолия Михайловича, будто видит в первый раз; однако, приглядевшись, понял, что это не так. Он обвел глазами автобус и показал пальцем на бывшего следователя.

– Вот! – сказал он. – Это такой человек! Это такой человек!

 В этот момент автобус поехал.

– Михалыч! – продолжил участковый. – Я все знаю. Дай пять!

 Михалыч дал пять. Участковый пожал ему руку и сказал:

– Я тебя… уважаю.

 И попытался встать. Бусыгин дернул его обратно. Грамота выпала из пакета и один из солдатиков наклонился и поднял ее.

– И ведь никто не знает! – сокрушался Бондарев. – Никто!

 Он привстал и обратился к пассажирам: