Ринальдо осторожно двинулся вслед за девушкой. Она раскачивала бедрами, стараясь казаться взрослее, и полотенце ее, как хвост, моталось вправо-влево. Ринальдо поймал себя на совершенно инфантильном желании дернуть за этот хвост.

– Не споткнитесь, тут доска из пола оттопырилась, - предупредила Чари, и Ринальдо споткнулся. Чари поддержала его ловко и небрежно.
– Ну я же предупредила!
– укоризненно сказала она.

– До старика долго доходит, - невнятно от смущения попытался оправдаться Ринальдо. Чари воззрилась на него - в сумраке коридора казалось, что глаза у нее светятся собственным светом.

– А вы что, разве старик?
– удивленно сказала она.

Рука ее была прохладной; тонкой, но крепкой. Отцовская рука.

Чари открыла еще какую-то дверь - на этот раз на себя, изящно и нарочито манерно потянув за ручку мизинцем и безымянным, - и стало светло.

– Я уж проголодалась, пока ты...
– сказала Айрис, поднимая голову к открывшейся двери. И подняла. И перестала говорить, и провела ладонью по задрожавшим губам.

– Здравствуй, - сказал Ринальдо и, подойдя, поспешно подал ей руку он очень боялся, что она захочет чмокнуть его в щеку. Прежде Айрис со всеми здоровалась и прощалась так. Впрочем, Ринальдо сразу понял, что опасался зря. Айрис секунду помедлила, потом ответила на рукопожатие и произнесла:

– Здравствуй, Ринальдо...
– глотнула. Как Чанаргван. Надо же, подумал Ринальдо, как Чанаргван над шифрограммой. Сроднились.
– Ты давно здесь не был. Садись.

– Давно. Все, знаешь, недосуг...

– Вас можно поздравить?
– спросила она.
– Чари, детка, закажи нам что-нибудь на свой вкус.

Она сильно изменилась, подумал Ринальдо, садясь. Раньше она ни за что не показала бы волнения.

Да раньше она и волноваться бы не стала.

– С чем поздравить?
– спросил Ринальдо, жадно рассматривая ее лицо. Она настолько изменилась, что смутилась, отвела взгляд и поправила воротник, а затем подняла его, чтобы не видны были молочно-белые, слегка украшенные веснушками плечи. Чари стояла у двери и смотрела не дыша.

– Ну, как же, - сказала Айрис.
– Дело запущено наконец. Третий корабль пошел.

– А, - сказал Ринальдо, - ты об этом...
– На стене висело стереофото Чанаргвана времени Школы: ослепительная улыбка, блестящий летный комбинезон в обтяжку, в руках - необъятная охапка полевых цветов, он держал ее, как держат младенца; позади - небо с веселыми облачками.
– Да, мы не зря потрудились, - подтвердил он, издеваясь.
– Жизнь прожита не напрасно. Теперь можем позволить себе ежедневные старты, а в будущем - до трех, а то и четырех в сутки. Колонизация началась замечательно.

– Я поздравляю искренне, - сказала Айрис.
– Чан тебе здорово мешает?

– Нет, что ты. Мы отлично сработались.

– Чари, я просила ужин.

– А... а что вы любите?
– нерешительно спросила Чари из-за спины Ринальдо. Ринальдо повернулся к ней.

– Я всеядный.

– А больше-больше всего?

– Да как сказать...
– Ринальдо покосился на Айрис. На Чари прямо-таки написано было: хоть режьте, а я принесу самое ваше любимое. Но не в коня корм. Ринальдо давно забыл, что именно он любит. Любить было некогда, он или думал, не замечая поспешно заглатываемой пищи, или что-то кому-то доказывал и во время обедов, и во время ужинов, и во время завтраков тоже. И всегда похваливал: ого, как вкусно сегодня готовят.

– В такую жару наш гость даже вечером запросил бы окрошку. Ну, еще ломоть буженины и бокал грейпфрутового сока. Вот такая мешанина. У него странные вкусы, детка.

– Ты так считаешь?
– искренне удивился Ринальдо.
– Я думал, у меня вовсе нет вкусов.

– Тебе только кажется. На самом деле ты очень привередлив, - ее губы уже перестали дрожать.

Вот эти губы...

– Я поняла, - сказала Чари робко.

Айрис принялась изучать платье у себя на коленях. Потом принялась тщательно разглаживать его ладонью. Чари тихо вышла.

– Ты зачем приехал?
– спросила Айрис, не поднимая глаз.

– Просто так, - ответил Ринальдо, асимметрично улыбнувшись.
– Давно хотел - а теперь появилось свободное время.

Это была неправда. Он приехал не просто так. Третий корабль погиб сегодня, несмотря на ночную проверку, взорвался на старте в четыре часа дня, как и первые два, и на нем были убиты еще сто тысяч тщательно отобранных замечательных людей. Будто и впрямь куражился и хохотал над бессилием слегка разумных муравьев божок-садист. Ринальдо приехал оттого, что опустились руки. Приехал вспомнить. Воскресить. Вновь полюбить и вновь возненавидеть. Он давно уже не любил и не ненавидел - только спасал; и теперь спасать, не любя, не хватало сил.

– Детей нет?
– спросила она. Ринальдо не ответил.
– Почему ты украл у меня Дахра?

– Я ничего никогда не крал, Айрис. Даже безделушек. Тем более того, что мне дорого.

– Что?

– Я говорю, украсть, что любишь и в чем нуждаешься, куда труднее, чем то, что безразлично... ты так не считаешь? Это как бы капитуляция. Как бы сам признаешь, что не достоин того, что любишь. И никогда уже не будешь достоин, никогда уже не сможешь добиться естественным путем.

– Что за вздор, Ринальдо! Я просто не могу понять твоих вечных максим! Сколько же можно всех воспитывать?