Этот вечер все решил. Но Чанаргван был порядочным человеком, и Айрис тоже. Он взял ее лишь через год, когда Ринальдо был уже в реанимации, и взял не подло, а на целых шесть лет.

За окном гомонили птицы.

– Мама...
– беззащитно сказала Чари.

– Ну не так же это было, не так, - болезненно выговорила Айрис. Почему ты всегда лжешь?

– Чтобы мне верили, - мгновенно ответил Ринальдо.

– Слышала?
– крикнула Айрис.

– Ты, например, мне верила только когда я врал и притворялся не собой. А стоило мне по рассеянности или усталости захотеть внимания к собственной персоне, а не к желанной тебе модели, я сразу вываливался из отношений. Все связи рвались. Это такая жуть была - даже когда ты меня ласкала, я не мог отделаться от чувства, что ты не меня ласкаешь, а того, кем я прикидываюсь тебе в угоду. Нам в угоду. При этом ты до самой аварии утверждала, что, кроме меня, тебе никто не нужен, что во мне твои корни...

– Перестань!

– А я всегда всем верил и очень хотел, чтобы всегда верили мне. Хотя бы в главном. Совершенно не переносил недоверия. Совершенно не понимал, как это можно - не верить. Потому что верить - это и значит: понимать, не отмахиваться от чужих слов, как от маловажной ерунды, а принимать их как требующий осмысления, учета, уважения факт природы. И, готовясь к какому-то главному - я тогда думал еще, что у нас будет главное, - я принуждал себя лгать, чтобы ты привыкла, что я не обманываю.

– Болтун...
– Айрис села опять, глаза ее блестели торжеством. Сколько лет прошло, а я не могу без отвращения слышать твой голос.

Ринальдо почувствовал, как Чари снова взяла его за руку.

– Пойдемте, - сказала она тихо.
– Вы хотите есть? Или... хотите, я вас провожу?

– Хочу, - сказал Ринальдо. Это была правда. Странно, подумал он, я был убежден, что давно уже разучился хотеть для себя...

– Чари, - мертво произнесла Айрис.
– Если ты выйдешь сейчас из дома, можешь больше не возвращаться. Я тебя не впущу.

– Ты думаешь, я так люблю этот дом?
– звонко спросила Чари.

На крыльце они остановились, и Чари глубоко вдохнула лучистый, зеленый от летних листьев воздух.

– А знаете, Ринальдо, у нас здесь птицы ручные, - вдруг сообщила она.
– Вот так руку подставить - и тут же прилетит. Раньше мне нравилось их с ладони кормить, а теперь разонравилось. Не люблю ничего ручного.

– На мой взгляд, - улыбнулся Ринальдо, - для птиц быть ручными не зазорно.

Удивительное существо была эта Чари. Ей открыто можно было, не боясь обидеть или нажить противника, заявить о своем несогласии, да еще по такому чудесному вопросу, как кормление с ладони птиц.

– Для птиц - да, - нетерпеливо сказала Чари, - но и люди... Вот мама - устраивает трагедии из любящих людей, и в трагедиях этих прямо купается, рыдает, не спит... И ничего не чувствует, по-моему.

– Отчего же непременно из любящих?

– Так вот именно потому что ручные и риска никакого! Как птица. Подставишь пустую ладонь, без зернышек, - прилетит, растерянно так покрутит головкой... на один бок, на другой бок, дескать, что ж вы так обманываете... улетит. Через пять минут опять подставишь пустую ладонь - и тут как тут. И она-то рада-радешенька, что к ней прилетают именно впустую! На корм-то к кому угодно прилетят! Тщеславие одно...

– Чари, а вам никогда не приходило в голову, что синицы прекрасно все видят издалека, но просто не хотят разочаровывать пустую ладонь. Хотят сделать ей приятное, что ли... Обман на обман - а в итоге все-таки общение. Побыли вместе.

– Никак не пойму, - проговорила Чари.
– Неужели вы все еще любите?

Ринальдо смущенно погладил свою лысеющую голову.

– Есть столько состояний между "любишь" и "не любишь"...

– Не могу представить, - решительно сказала Чари.
– Уж или да, или нет.

– Это не совсем так, - с удовольствием не согласился Ринальдо.
– И потом, Чари... Надо расставаться вовремя. Чтобы застраховать себя от одиночества. Понимаете?

– Не понимаю, Ринальдо.

– Чари. Если разойтись, покуда еще любишь, только не можешь быть вместе, - остается воспоминание. Остается надежда на новую встречу. Есть для чего жить, есть для чего становиться лучше, делать все что можешь как можно лучше... Если промедлить - душа выгорит в бесплодной борьбе и останется пепелище.
– Он помедлил.
– Мне часто бывает грустно, но пусто никогда. А ведь пустота хуже грусти. Грусть помогает работать. Пустота сушит, останавливает. Я никогда не стану одинок.

Чари, чуть приоткрыв рот, потрясенно и зачарованно смотрела ему в лицо. Когда он замолчал, она отвернулась, оглядывая лес, но в лесу раздался приближающийся топот, и Чжуэр, вздымая тяжелыми бутсами песок тропинки, вылетел галопом из-за поворота. Он тяжело дышал, и воротник его перетянутого ремнями комбинезона был расстегнут на одну пуговицу; но еще на бегу, поймав удивленный взгляд Ринальдо и истолковав его по-своему, как относящийся к форме происходящего, а не к самому происходящему, он застегнулся ловким, скользящим пролетом левой руки. А в правой трепетал белоснежный бланк шифрованной депеши.