– Карие, карие, - пробормотал Мэлор, с отсутствующим видом глядя на лежащий рулон. Бекки засмеялась и показала Косте язык. Костя хмыкнул.

– Вот, ей-богу, имеем связь, но не ловим, - вдруг внятно проговорил Мэлор.
– Пространственные деформации имеют не ту структуру, что мы ожидали по большой теории. Смех и слезы - переселение началось вслепую. Куда спешат? Загорелось вдруг. Не понимаю я их... Завтра третий корабль пойдет, сто тыщ народу, уверены, что их встретят на готовеньком, - а если там заминка какая-то?

– Ну, разумеется, - проворчал Костя.
– Твоих прозрений не подождали. Ох, Мэл...

– Но ведь это дело дней!
– воскликнул Мэлор.
– Надо еще чуть подумать. Я же чувствую - вот-вот что-то сдвинется в мозгу...

– Если так пойдет - у тебя там и впрямь сдвинется.

– А, тебе бы только шутки шутить.

– Мэл, - осторожно спросила Бекки, - ты из-за этого и не просился?

– Ну, в общем, - сразу сникнув, буркнул Мэлор.

Пусть всегда так и знает, подумал он. Она же не терпит, чтобы из-за нее кто-то чем-то жертвовал. Да и разве это жертва? Сдалась мне эта Терра без нее!

Но в душе он все время ощущал: сдалась.

Стало тихо.

– Ну, я пошел, - сказал опять Костя.
– Доброй ночи.

Столб света прыгнул из коридора и выпрыгнул обратно.

– Кофе согреть?
– спросила Бекки.

– Да нет, какой уж кофе. Спать пора.

– Давай, - сразу согласилась она и стала краснеть. Пошел второй месяц, как они жили вместе, - и все равно краснела. Мэлор отпихнул ногой рулон и шагнул к Бекки. Рулон, шелестя, петляя и разматываясь, укатился к двери.

– Ей-богу, из-за этого, Бекки, - убеждающе сказал Мэлор.
– Ведь моя же установка была на очереди, ты подумай... Я же чувствую, что прав... и ты чувствуешь, правда?

Она взяла его ладонь свободной рукой и, по-котеночьи щурясь, потерлась об нее горящим лицом.

РИНАЛЬДО

Долгие годы индустрия планеты ориентировалась на переселение. Разработаны были принципы гиперсветовой коммуникации. Построены и испытаны корабли, они продолжают создаваться - молниеносные города, способные перебрасывать на другой край Галактики до ста тысяч людей за рейс. Найдена землеподобная планета. И теперь, когда вот уже, вот уже спасение, когда казалось - успели все-таки и близок был блаженный миг расслабления, счастливого отдыха от трудов, вдвойне невыносимых оттого, что о них и о их смысле непозволительно говорить вслух... Что это? Почему, за что?

Ведь гибель...

Ринальдо на ощупь сунул руку в карман и вытащил ампулу с лекарством, приложил к тыльной стороне ладони, нажал на донышко. Лекарство с легким зудом пронизало кожу.

Удушье отпустило почти сразу. Ринальдо осторожно впустил воздух в легкие. Смог увидеть, как Астахов тревожно смотрит на него, перегнувшись через стол.

– Позвать врача?
– спросил он опасливо.

– Нет, нет, - Ринальдо попытался улыбнуться.
– Пустяки. Уже все. Спасибо, Валя.

Врача... Хоть об пол черепом бейся.

Адмирал молчит и безнадежно глядит в стену. Ему худо. Ведь не кто иной, как он кричал вчера: я знаю эти машины! Он забыл, что когда вторгается непредсказуемое, конкретные знания пасуют. А неконкретное, вкусовое неприятие не доказывается... почему-то. И адмиралу теперь худо. Настало время этических абстракций - оно всегда возвещает о своем приходе катастрофой, перед которой пасуют конкретные знания, - и он, страдая, ждет, что скажет Ринальдо, который болтает, но выручает: в детстве, когда знойный мальчик не успевал с уроками, потому что надо было целоваться с девочками или драться с другими мальчиками; в Школе астронавигации, когда знаменитый курсант до одури бесился на тренажере, выковывая мужское тело предельными нагрузками, дрессируя себя до полного автоматизма реакций, уводя в неразмышляющий инстинкт каждое движение каждой мышцы и каждой мысли...

И Валя Астахов, друг настоящий, а не рабовладелец от дружбы, единомышленник на вторых ролях, тоже ждет с какой-то потусторонней надеждой; будто можно сейчас встать и сказать: "Нет, в радио вкралась ошибка, корабли целы, я точно знаю". И оба поверят, вот что страшно. Поверят сущей чепухе, ведь правда настолько нелепа и жестока, что нет у сознания возможности принять ее, вместить ее, приноровить ее к дальнейшей жизни. Вернее, приноровить к ней дальнейшую жизнь. Какая уж тут дальнейшая жизнь...

Ну а мне-то от кого ждать спасительной лжи? Спасительной... Спасительная ложь уже была вчера, когда Чанаргван победно трубил в эфир. Хватит. Ринальдо изо всех сил стиснул голову ладонями, но это не помогло. Правды не было. Выхода не было. Смысл правды - давать выход и спасение; а когда нет выхода, правда ничем не лучше лжи. Спасения не было, все катилось в тартарары, и никому он, так привыкший помогать, помочь не мог на сей раз, оттого что он не бог, он всего лишь координатор усилий человечества, а возможности человечества конечны. Исчезающе, пренебрежительно малы по сравнению с той задачей, которую навалила на него природа.