Эпилог

О муза светлая! У мирных берегов

Ты мне перелагала на язык богов

Все то, что твари Божии поют под небесами,

Что им подсказано шумящими лесами

И рокотом морей... Безмолвен был тот мир;

Но, пробужден тобой, наполнен звуком лир.

И может ли молчать что-либо во вселенной,

Когда в ней все имеет свой язык священный,

Красноречивее, звучней стихов моих?..

О, знаю я, что вял и слаб мой стих!

Но пусть он слаб, пускай и образы неверны,

Пусть очертанья их неясны и чрезмерны,

Я только путь открыл: другие пособят,

И вслед за мною путь широкий проторят!

Любимцы муз! К вам речь я ныне обращаю!

Вы довершите то, чего не довершаю:

Мне в вымыслах моих не суждено развить,

Что в ваше время вы, друзья, должны раскрыть.

Пока моей невинной музы глас звучал,

Людовик мощно всех в Европе побеждал

Великих замыслов великий был конец.

В них, только в них, друзья, для ваших

песнопений,

Злой Парке вопреки, ищите вдохновений,

Чтоб ими сплесть достойному венец!

Н. Позняков.

Одиннадцатой книгой заканчивалось второе собрание басен Лафонтена; только спустя пятнадцать лет (в 1694) вышла его двенадцатая и последняя книга. Заключительные слова эпилога имели основание в фактах: после победоносных войн Людовик XIV, за год до выхода в свет басен с этим эпилогом, предписал Европе мир в Нимвегене.

214. Спутники Улисса

(Les Compagnons d'Ulisse)

Герцогу Бургундскому

О принц, предмет забот богов бессмертных!

Вам

Хотел бы воскурить и я свой фимиам;

И если поздно я являюсь с этой данью,

Мне годы и труды послужат к оправданью.

Слабеет разум мой, в то время как у вас,

Как это видят все, растет он каждый час.

Он не шагает, он летит, расправив крылья...

Таков же тот герой, который передать

Все качества свои сумел вам; без усилья

В искусстве Марса всех он мог бы затмевать.

Будь только власть его, к победам над врагами

Он шел бы исполинскими шагами.

Чтоб сдерживать порыв его, есть некий бог:

То повелитель наш, который в месяц мог

Над Рейном торжество стране своей доставить.

В то время быстрота была нужна,

Теперь же безрассудной быть могла б она.

Но речи длинные приличней мне оставить:

Амуры, Радость, Смех выносят их едва;

При вашем же дворе все эти божества

Царят, хоть божества другие так же смело

Свой голос могут возвышать.

И Ум, и Здравый Смысл любое дело

У вас способны направлять.

Спросите ж их насчет события, где грекам,

По безрассудству их, подпасть

Пришлось под чар волшебных власть,

И стало зверем то, что было человеком.

Улисса спутники, успев за десять лет

Немало вынесть бед,

По воле ветра плыли,

Не зная, что их ждет, покамест, наконец,

Они на берег не вступили,

Где солнца дочери, Цирцеи, был дворец.

Она отведать им дала напиток сладкий,

Но в нем опасный скрыт был яд:

Сначала разума остатки

От них он отнял, говорят,

Потом случилось так, что их черты и лица

Вид приняли другой, по образу зверей!

Глядишь,-один уж лев, тот слон, а тот лисица;

Иной дивил громадностью своей,

Другой, наоборот,

Величиною был не более, чем крот.

Один Улисс избегнул превращенья:

Опасный яд он остерегся пить.

А так как с мудростью сумел соединить

Он вид, способный вызвать восхищенье,

И был притом еще герой,

То в ход волшебница пустила яд другой,

Хоть, впрочем, с прежним действовал он сходно.

Богиня может все открыть свободно,

Что прочие должны таить в тиши;

Она спешит излить пред ним порыв души.

Минутой пользуясь удобной,

Хитрец Улисс к богине держит речь

И просит в прежний вид товарищей облечь.

– Но, может быть, что милости подобной,

Так нимфа говорит, - никто не будет рад!