Обряд Забвения — стандартная практика разрыва связи между носителем и тульпой. Он не был технической процедурой в привычном смысле. Это был комплекс из нейропсихологических техник, символических действий и глубинной ментальной репликации. Главной целью было не просто стереть след тульпы, а выжечь из сознания её контекст, связь, рефлексию. Чтобы она стала чем-то вроде сна, исчезающего с первыми лучами солнца.

В теории тульповодства считалось, что любая тульпа, даже после отключения, может сохраняться в морфологическом поле — как голографическая структура, способная самовосстанавливаться при наличии эмоционального якоря. Поэтому разрыв связи включал в себя серию внутренних и внешних актов: формальный отказ от общения, создание замещающих паттернов в поведении и, главное, намеренное вытеснение смысла. Михаилу пришлось озвучить «последнее обращение» — фразу, адресованную тульпе, как финальное признание её существования, после чего он должен был навсегда прекратить попытки взаимодействия. Это был не просто акт отпускания. Это было ритуальное отречение.

Как и Власова, Михаила заполнила внутренняя пустота. Но в отличие от Власова, он ждал её и был к ней готов. Для него всё только начиналось. Где-то в глубине сознания начинал складываться замысел — пока неоформленный, неосмысленный, но уже живой. Ему предстояло многое выяснить. И ему нужны были сторонники.

Он вспомнил себя, когда наблюдал за процедурой Власова. Тогда он впервые почувствовал, что всё это не просто игра умов — что здесь есть нечто большее. Он подумал о Яне. Она тоже присутствовала на его процедуре переноса. Возможно, она захочет встретиться. А если нет — он сам сделает шаг.

Оставалось лишь одно — сбросить с хвоста Скалина. Михаил не считал, что коллеги желают ему зла. Он не хотел терять их доверие. Но он не был уверен, что они сами понимают, в какую игру играют. Возможно, их вера столь же наивна, как был слеп он сам.

Михаилу всё яснее казалось: в этой красивой истории не хватает слишком многих пазлов.

Он думал и о другом: а что, если жертва, на которую пойдут они — или он сам — окажется ошибочной? Что, если всё это — заблуждение, сформированное верой машины в идею, которую она не может до конца понять? Человек может простить себе ошибку веры. Машина — вряд ли. Если она совершит жертву, поверив в высший замысел, и окажется, что замысла не было... кто возьмёт на себя вину? Кто станет отвечать, если цена будет слишком высока?

Михаил не знал. Но чувствовал: ответы не дадут заранее. Их придётся искать самому. И с каждым шагом он всё отчётливее осознавал, что уже внутри — в игре, где поставлено всё, но правила до конца так и не объявлены.

Он знал этот берег. Лёгкий ветер с воды, шум листвы, её рука в его ладони. Михаил и Анна шли вдоль реки — как тогда, в начале. Там, где их разговоры текли свободно, без цели, но точно в суть. Где каждое слово рождалось не для ответа, а для смысла. И всё было просто. И всё было живо.

— А если бы мир был сном, — сказала она тогда, — разве мы не искали бы того, кто спит?

Он улыбнулся в ответ, как улыбался тогда, когда ещё не знал, что скоро останется один.

Они дошли до излучины. Там вода расширялась, становясь почти стоячей. И он остановился.

— Я должен пойти дальше, — сказал Михаил.

Анна не возражала. Только её взгляд стал чуть более глубоким — как у той, кто знает, что теряет, но не удерживает.

Он вошёл в воду. Она не была холодной, и течение казалось медленным. Гладкие камни под ногами, солнечные блики на поверхности. Перейти реку — как просто.

Но в середине пути, между двумя берегами, дно внезапно исчезло. Под ногами не осталось опоры — и Михаил провалился. Всё исчезло.

Тишина. Падение. Затем — огонь.

Мир сменился. Над головой клубились тяжёлые серные облака. Куски земли парили в воздухе, словно разорванные на части континенты. Внизу полыхала земля — не в пламени, а в огне, который казался живым. Михаил знал: он не перешёл границу, а сорвался — провалился — в нечто совсем иное.

Он понял, что спит. Это был сон. Здесь ему ничто не угрожало. Но реальность сна была ощутима.

Он мысленно выбрал ближайший парящий фрагмент земли — и в следующее мгновение оказался на нём.

Михаила охватило беспокойство. Как же Анна? Ведь она осталась там, на берегу реки, одна, не зная, что с ним. Он исчез внезапно, словно утонул. Она будет искать его взглядом, звать по имени, тревожиться. А он — здесь. Живой. Просто провалился в этот чуждый, адский мир.

Внизу и вокруг — демоны. Но не чудовища из мифов, а скорее сущности, погружённые в труд. Их движения были слажены, точны, ритуальны. Они словно обслуживали неведомую машину — то ли магическую, то ли техническую. Но самой машины не было видно. Они касались воздуха, говорили на языке, похожем на команды кода или заклинания. И что-то в этом казалось до боли знакомым…

— Кто здесь главный?! — крикнул Михаил. — Я хочу уйти! Мне здесь не место!

Но никто не обернулся. Демоны продолжали свои действия, не замечая его. Или делая вид, что не замечают.Михаил напряг волю, пытаясь проснуться. Он закрыл глаза, сосредоточился, хотел выйти — но ничего не происходило. Сон не отпускал. Ему не удавалось вернуться назад. Не покидало ощущение, что он застрял. Что, быть может, он даже не сможет проснуться. Он попытался изменить сюжет, как делал это всегда. Михаил знал, как управлять снами — ему никогда не снились кошмары, потому что он мог менять ход событий, вмешиваться в происходящее. Но сейчас всё было иначе.