– Я сделаю тебе документы. У одного человека в Чирде передо мной долг. Он обнищавший кир. Ты станешь его побочной дочерью, но попечительство я оформлю на себя, и, если ты решишь выйти замуж, я не откажу. До сих пор не могу поверить, что у вас все женщины обладают такой свободой. Даже у меня нет такой свободы мысли, какая есть у тебя. Не хочу лишать тебя её.

Август сменился сентябрём, таким же жарким, и всю первую его неделю Лиля провела в постели с температурой, безуспешно пытаясь выпытать у Талимды, есть ли тут в принципе жаропонижающие. Это была уже третья болезнь, и первые две прошли относительно легко, за пару дней, сопровождаясь лёгким недомоганием, но от этой у неё болели глаза так, будто в них сыпанули горсть песка с битым стеклом. В ознобе и жарком бреду к ней приходил Макс, а за ним – Ромка, и она плакала, а потом однажды очнулась на широкой кровати кира Октера, который сидел рядом, прикладывая влажную тряпицу к её лбу.

– Ты решила испробовать на себе все младенческие болезни? – мягко улыбнулся он. – Лилэр, поправляйся. Твои документы пришли. Ты теперь из кирио, и в октябре мы вместе едем в Чирде. Я устроил тебя в дом Бинот.

Лиля прикусила губу и положила руку на его колено.

– Как стремительна осень в этот год, в этот год путешествий, – сказала она, закрывая глаза. – Вдоль белёсого неба, чёрно-красных умолкших процессий...

– Что?

– Это любимые стихи одного моего... знакомого. Знаешь, меня считали пустышкой. Я приехала в большой город такая... голодная. – Лиля поправила влажную тряпицу на лбу. – Искала судорожно, чем заполнить пустоту. Хотела любви и не находила её нигде. Пыталась строить из себя ту, которой не была, воздушную, лёгкую, а потом, с другим – прожжённую, приземлённую, и в обоих случаях пролетела. Первый сказал, что во мне нет полёта, а второму не хватило во мне... Я даже и не знаю. Кто я, Дилтад?

Кир Октер взял тряпку с её лба, окунул в тазик с прохладной водой и отжал, потом обтёр ей лицо.

– Ты Лилэр. Кирья Солар Лилэр. Рождённая в предместье Чирде в мае года восемьсот семьдесят четвёртого, принятая в род в августе года восемьсот девяносто девятого Третьего Рода.

– Это похоже на заклинание, – улыбнулась Лиля. – А имя моё – как скороговорка. Не обращай внимания. Я всегда с температурой болтаю ерунду.

– С высоким жаром.

– Да. Забыла. Во мне постепенно умирает всё, что я принесла оттуда.

Лиля лежала в накатывающих волнах жара, разглядывая узоры дерева на резных столбах опоры балдахина. Каждый сам за себя. Какой смысл что-то из себя изображать, если любая очередная болезнь может убить тебя? Нет антибиотиков, рентгена, УЗИ, ничего... Избранные не болеют. Она попала сюда не затем, чтобы победить дракона. Она упала в навоз, густо покрывающий утоптанную почву в хлеву, и теперь должна выжить в этом странном, странном мире, который был таким же реальным теперь, как тот, усыпанный лепестками отцветающих яблонь арбатского дворика и "Люблю тебя, малыш" на экране смартфона.

Дилтад спал рядом, закинув руку за голову. Лиля лежала, глядя на его профиль, сожалея о близком расставании. Ладно. Дилтад сказал, что не может снять ей дом, потому что это вызовет вопросы у рода жены, но поможет устроиться, а с его попечительством ей не будут занижать жалованье. Она долго рассматривала тогда плотные, красивые листы бумаги в цветных пятнах. Попечительство, доверенность... "С таким родом тебе не нужны рекомендации, – сказал Дилтад, передавая ей бумаги. – К тому же, я не представляю, как описать то, что ты делала тут, у меня". "Вдохновляла", – рассмеялась Лиля.

– Доброе утро, – улыбнулся Дилтад, потягиваясь. – Ну что, готова?

Лиля кивнула. Наконец-то она увидит этот загадочный Чирде.

Парень-конюх носил вещи Дилтада, сложенные в сундуки, в большую карету, которую ещё до рассвета вывезли из дальнего сарая. Ортилл покрикивал на него, и Лиля стояла, оглядывая дом, приютивший её. Ролевики... Толкинисты. Сон, дивный сон, захватывающий, местами нелепый, местами – сшибающий с ног непривычно густыми запахами навоза, гари, пота и всего того, что она привыкла маскировать дезиком, духами, от чего избавлял её душ и стиральная машинка.

Карета двигалась довольно мягко, и Лиля покачивалась на сиденье, слушая возгласы кучера и Ортилла, сидящего рядом с ним на козлах. Дилтад с затаённой грустью улыбался, глядя на неё, и от этого сердце временами сжимала такая же затаённая тоска.

– У нас впереди пять постоялых дворов, – сказал он. – Я не хочу отпускать тебя, но и остаться с тобой не могу. Жаль, что мне не двадцать пять. Я бы кинулся с этого обрыва, закрыв глаза.

– Я понимаю, – кивнула Лиля. – Я благодарна тебе. Дилтад, а сколько идёт письмо из Чирде до твоего эйнота?

– Десять дней. Ты думаешь остаться в Чирде?

Лиля пожала плечами. Как можно загадывать, когда ты знаешь так мало?

Чирде оказался довольно крупным городом, растёкшимся вдоль залива. Домики на длинной набережной, покрытые цветной облупившейся штукатуркой, напоминали то ли набережные голландских городков, то ли улицы-каналы Венеции, и запах подтухшей воды, по-видимому, не смущавший местных жителей, раздражал Лилю.

Карета поднималась по улицам, прочь от набережной, от порта, который поразил Лилю до глубины души – там стояли самые настоящие парусные корабли, как в фильмах, и она с таким восторгом выглядывала в окно, что кир, смеясь, крикнул кучеру остановиться, и она осмотрела каждый. Лиля с опаской оглядывала улицы. Настоящий город, настоящие телеги, навоз на мостовой, небольшие коляски...