Как бы княжне ни хотелось держать его за руку вечно, пока все Маяки не погаснут, она всё же мягко отстранилась.

— Спасибо, Алех. Я тебя услышала. Но скажи мне ещё одну вещь, — она сделала глоток сбитня, выдерживая паузу, — скажи мне, Стеван говорил, что помощи у людей мы не дождёмся, но у существ можем её попросить. Что он имел в виду?

Дружинник постучал по лбу костяшками пальцев.

— Он имел в виду, что готов делать вид, что даёт нам ценные советы, лишь бы не выглядеть в наших глазах полным трусом.

— То есть он соврал?

— Ну, как соврал… Если я скажу, что вы можете взять кусок солнца и повесить его под потолок вместо лампы — это будет красиво, но невыполнимо. Вот и Стеван дал нам красивый, но невыполнимый совет.

— Но всё же.

— Мы должны забыть о них так же, как они как-то забыли о нас.

— То есть мы ни людей к себе привлечь не можем, ни существ?

Алех замялся. Губы его слегка дрогнули, но ответа Лина не получила.

Встала и, бросила через плечо:

— Спасибо за сбитень. Мне нужно подумать.

Затем княжна ушла в комнату.

По дороге встречались люди, приветствующие её лёгким поклоном, и она кивала им в ответ, но думала о своём, не различая лиц.

Заперлась в комнате, достала книгу и погрузилась в неё, не видя строк. Поняв, что читает одну и ту же фразу пятнадцатый раз, отложила чтение, взяла в руки вышивку и села к окну.

******

Михалина бродила по коридорам. Вообще-то она хотела выбраться на улицу, но под вечер налетела колючая ледяная пурга и пришлось остаться в тереме. Чтение ей уже надоело, вышивка тем более, дядя и Алех засели на очередном бессмысленном и бесплодном совещании, и только Ольха таскалась за ней по пятам, предлагая то в нарды сыграть, то платок зашить.

На пятом отказе от увлекательного штопанья штор, Лина сама сказала:

— Нет, пойдём лучше к дружине. Может, у них там повеселее.

Служанка расцвела.

— Пойдём! Конечно, пойдём! Я уж не предлагала: думала, ты откажешь.

— Не откажу. Всяко лучше, чем ещё один вечер провести у лучины.

Подруга принялась энергично перебирать платья, штаны и рубахи Михалины, предлагая то ту, то другую тяпку на выход. В штанах княжне не особо нравилось ходить, а любимые цвета не отличались яркостью, поэтому она выбрала тёмно-синее платье из тяжёлого бархата и чёрную накидку сверху. Подушилась восковыми духами с ароматом розы, прикусила губы, чтобы придать им алый оттенок, подвела углём глаза и, поглядевшись в мутное от старости зеркало, осталась довольна. Последним элементом надела на шею ажурную бархотку.

— Замечательно! — вставила Ольха. — Великолепно!

Сама она переодеваться не стала, так и осталась в льняной юбке с широким поясом и белой рубахе, разве что пригладила светлые волосы, заколов чёлку.

Ветер озорно постучал в окна, но он так шутил уже целый вечер, и потому никто не обратил внимания.

— Где сейчас все? — Лина ещё раз критично оглядела себя.

— Небось, в зале. Пьют горячее вино и поют песни.

— Они каждый вечер поют песни. Неужели им не надоедает?

— Песни не могут наскучить, княжна!

Они прошли вдоль тусклых светильников, спустились по лестнице. Там Лина тайком погладила чучело куницы, стоящей на повороте. Свернули, направились в залу, где был слышен привычный гомон людских голосов. Когда тяжёлая дверь открылась, гомон усилился до невозможности, бил по ушам, сбивал с ног, но пьянил — лихо звал присоединиться к веселию.

При свете факелов люди чокались, веселились и пели. Щёки их уже налились алым, а глаза ярко блестели.

Лина села на своё привычное место. Никто не обратил на неё внимания.

Ольха примостилась под боком, замерла на секунду и, ойкнув, убежала в толпу, крикнув: “сейчас вернусь”.

Михалина поискала в толпе Алеха, хотя прекрасно знала, что он на собрании, но… ну а вдруг? Кроме Алеха и приближённых она почти никого не знала. Вот, две девушки в углу — семейная пара — приносили ей иногда свежее молоко и пекли оладьи с мёдом. Вот мужчина стоит, приосанившись, кого-то ждёт. Он, кажется, ехал с ней рядом во время походов, у него олень ещё такой, рыженький… Вот пожилая женщина по имени Рогла, которая учила вышиванию.

Смутно знакомые лица — не враждебные, но недостаточно знакомые, чтобы подойти и начать о чём-то общаться. Конечно, она могла приказать, но разве нужен ей такой разговор?

А ведь только осенью она самонадеянно думала, что может играть этими людьми, как пешками! Ха! Единственное, за что стоит благодарить Стевана — что открыл ей глаза.

Несколько минут сидела, тоскливо наблюдая за толпой, пока один из танцующих — худосочный юноша, рано начавший лысеть — не упал за её стол. Побарахтался немного, как карп на суше, поднялся на колени и уставился на княжну.