— Я просто хочу, чтоб меня принимали всерьез.

Дядя закатил глаза. Совсем не тёмно-зеленые, как у неё, а болотные, цвета тины.

— О Мотылёк! Лина, ты княжна! Понимаешь? Конечно, тебя все принимают всерьез, как иначе?

— Нет, не принимают, дядя. Без тебя они бы меня слушать не стали.

Демонстративно повернувшись к столу и взяв в руки бумагу, он сказал:

— Чтобы тебя слушали, Лина, надо хоть что-нибудь им говорить. М, а теперь прости, мне нужно заняться почтой.

Лина вышла, не попрощавшись.

Вся её суть была скованна льдом, но протяни руку — и всё рухнет, разобьется, станет осколками и порежет всех вокруг.

Она прошла по длинному коридору, спустилась вниз, сняла с вешалки лёгкое пальто, подбитое заячьим пухом, и вышла на улицу, игнорируя вопросы окружающих. Конечно, им было интересно, куда это она направилась, но и пусть себе сидят, ломают голову, чем это занимается их бесценная княжна, всё равно!

Завернула за угол терема, отравилась по тропке в лес. Иней падал с желтой травы, когда Лина задевала её подолом юбки. Из-за мороза каждый выдох превращался в небольшие облачка пара, а уши быстро защипало, и Михалина только пожалела, что не взяла шрем.

Как это глупо — она княжна, а от мороза щиплет уши!

Вошла в лес, тихий, сонный, пахнущий землей и древесиной. Свернула с тропы налево, поднырнула под еловую ветвь, проскользнула между кустами тёрна и оказалась на небольшой полянке с поваленным дубом. Это была её полянка, куда она уходила, когда не могла больше слушать пчелиный гул терема.

А тут было тихо. На дереве можно было сидеть. Собственно, это всё, что можно было делать здесь, но Лине хватало: обычно она сидела тут и думала о всяком, ковыряла мёртвую кору или собирала цветы летом, а потом вешала венки на ветви. Осенью она принесла сюда свои смешные сокровища — осколки самых разных форм и цветов — и могла часами выкладывать из них диковинные узоры, а затем собирать в мешочек и начинать всё заново в следующий раз.

Но сейчас ей не хотелось создавать стеклянные картины, поэтому Лина просто села на поваленный дуб и наблюдала за теремом, как любопытный лесной зверек.

На ветку рядом села синица, встряхнула пёрышками и тут же упорхнула вновь. Лина вздохнула: забыла взять семечки! Ну, в следующий раз.

Из терема вышли несколько дружинников, помахали рукой и отправились запрягать сани. Видимо, поехали в деревню, за продуктами. Или на какое-нибудь дело, разбойничье.

Пнула каблуком камешек. Вот кто они! Князья-разбойники! Как она будет объяснять это народу Папоротников и Цапель? Мы грабили повозки, чтобы выжить, но теперь вернули себе власть и больше не будем? А с другой стороны — что ещё им делать?

Она не знала. Дядя был прав: она вправду про многое не знала и не умела строить долгие планы. Но и он тоже не мог! Шестнадцать зим они бегут по Калахуту, а всё, что у них появилось — двести преданных человек. Не мало, но и не много.

А вот в чём дядя ошибался, так это в том, что она не разговаривала с людьми. Говорила, ещё как, просто они её не слушали. Улыбались, но холодно, и слушали не её, а свои мысли. Она каждый раз спрашивала, что они думаете по такому-то поводу, а они неизменно отвечали, что уже говорили об этом с её дядей, волноваться не о чем.

Она не волновалась, о нет! Она злилась, но злость её была похожа на метель, и с каждым таким диалогом ей всё меньше и меньше хотелось общаться с собственными последователями.

Маленький отряд скрылся за полем. Ватное небо нависло над головой, хрипло кричали вороны.

Лина потёрла руки, надеясь немного их согреть: так торопилась, что совершенно забыла про варежки.

Из терема послышался приглушённый крик, но княжна не обратила не него особого внимания. Дружинники постоянно ссорились друг с другом и мирились постоянно, очень ярко выражая свои эмоции.

Михалина ярких выражений эмоций не любила. Это всегда казалось дикарством, проявлением слабости и невоспитанности, поэтому она сдерживала себя и даже в минуты отчаяния не позволяла себе сорваться.

Хотя, когда они были-то последний раз, эти минуты? Последние зимы жизнь протекала так спокойно, что почти бессмысленно, и никакого сподвига к восстанию, чтобы там ни говорил дядя, так и не происходило, и княжна в очередной раз поймала себя на ужасающей мысли — а должно ли вообще происходить?.. Попробовала представить себе город Папоротников и Цапель, тонущий в ужасе правления Баграта, но не смогла. Перед внутренним взором была лишь картина столицы, нарисованная маслом на холсте. Спокойная. Туманная. Без ужасов диктатуры.

Наверное, чтобы понять все эти ужасы, надо побывать в эпицентре событий, без этого всякое восстание потеряет искру.

Лина аккуратно опустилась на землю. Её сомнения должен кто-то развеять, ей надо снова поверить в их идею.

И, конечно же, Алех мог помочь.

Его даже не пришлось искать: как только она вышла из леса, то увидела юношу, стоящего на тропке. Его синее пальто ярким пятном выделялось на остальном пейзаже, шальной ветер растрепал тёмные волосы.

Он быстро подошёл к Михалине.