«Город», по мнению Камиллы, едва ли мог зваться таковым.

Габриэль утверждал, что Хэйвенвуд довольно большой, но после того, как их

самолет совершил посадку, они проехали утешительный свет эстакады и оказались на

извилистой двухполосной дороге. Дороги, удаляющиеся от шоссе, изгибались и

извивались, пересекая засаженные поля и недавно построенные подразделения. Деревья

были везде. Хотя она видела и небольшие горы на горизонте, участок шоссе с

церковью/кафе располагался на равнине, гораздо большей, чем Камилла привыкла видеть.

Камилла привыкла. Она никогда не была окружена таким количеством деревьев на такой

концентрированной территории. И среди таких высоких, устоявшихся, наползающих со

всех сторон… нависающих над дорогой…она чувствовала клаустрофобию. Если говорить

о доме, в Токио, деревья в Японии были красивыми и тонкими, распланировано

размещенные в садах и парках в связи с ценностью и ограниченностью пространства.

Деревья были главным украшением — произведением искусства. Здесь же чувствовалось,

что деревья — законные владельцы земли, армия, которая восстанавливается так же

быстро, как ее сокращают.

Хотя листья уже начали опадать, желто-красное полотно все еще мелькало перед

глазами. Камилла сравнивала листья с синяками. Цвета напоминали ей о безнадежной

битве с приходящей зимой — грустной, но в то же время смелой, а потому и красивой.

Хотя, учитывая жару, которая стояла в ноябре, было достаточно сложно представить здесь

зиму.

Камилла не обращала внимания на здания с тщательно разработанным дизайном и

упорядоченной архитектурой. Ей сейчас так не хватало утешительной суеты плотного

мегаполиса. Еще один фактор к списку вещей, который вызывал отчуждение.

Странность была в том, что впервые в жизни, она не выглядела чужой. Ее родители

были шотландцами; ее золотые вьющиеся волосы и зеленые глаза не так уж и

распространены в Японии, где она родилась. Там она была объектом любопытства,

несмотря на то, что вела она себя как настоящая японка. В отличие от Габриэля…

Никто, кто встречал их, не спрашивал, действительно ли Габриэль ее отец. И так

было очевидно, что нет. Ему было около тридцати, но выглядел он моложе своих лет.

Несмотря на его безукоризненный английский, он был определенно японцем: не очень

высок, с раскосыми любознательными глазами и прямыми черными волосами, которые

будь бы на дюйм длиннее, можно было бы собрать в хвост. И хоть он и выглядел как

японец, но не скрывал свою неприязнь к стране, на протяжении всех тех шести лет, когда

был опекуном. Он отрекся от суши материка, раздражался по поводу языка (его японский

был таким же проблемным, как и ее английский) и ненавидел еду.

— В Японии вся еда на вкус как морская вода, — часто говорил он.

Он никогда не рассказывал Камилле откуда родом, но, видя его отношение к

английскому, она была почти уверена, что он американец. В конце концов, об этом городе

он уже прожужжал ей все уши.

Габриэль открыл входную дверь, и Камилла зашла в здание вслед за ним. Они

оставили дверь открытой, чтобы хоть так сюда попадал воздух — центральная вентиляция

еще не была восстановлена. Незавершенное строительство было везде. Фасад дома все

еще выглядел как небольшое святилище храма с колоннами и витражами, но скамьи уже

наконец-таки убрали. Козлы и листы гипсокартона всё еще находились здесь, но в

конечном итоге, появятся столы и стулья, а также ковры, застилающие каменный пол. Тут

много пространства, на потолке специальная ниша, в которую встроены софиты из

цветного стекла. На первом этаже будет прилавок и, собственно, кафе. На втором — их

комнаты. Первоначально они служили комнатами для священника, так что не нуждались в

большом обновлении. За исключением, водопровода, который нужно проводить повторно.

И крыши, которую нужно починить. И порванных ковров. Видимо, под двумя

отвратительными зелеными коврами должен быть отполированный деревянный пол. А

также тут были груды старого хлама, от которого еще предстояло очистить шкафы. Да-а.