ящиков, чтобы запихнуть туда носки. Что-то застучало. Я протянула руку и достала

кожаный дневник.

«Это не мое», — была первая моя мысль.

Посмотрела на дверь. Я уже открыла дневник, когда взглянула на него.

Страницы пожелтели от старости, но еще не распадались в руках. Хорошая

бумага. Обложка была старая и потертая, но страницы внутри были пустыми. Я

просмотрела листы. Кто на Земле позволил бы сделать из кожи такую книгу, чтобы

оставить ее страницы чистыми? Может, что-то застряло, подумала я и потрусила книгу, но

из нее ничего не выпало.

— Джульетта, — услышала я, как зовет меня Беа, — ужин.

Ощущая испуг и вину, я положила журнал обратно в ящик и спустилась вниз.

***

Мне еще никогда так не хотелось не есть. Мой желудок скрутился в узел, когда я

вошла в кухню в задней части дома. В комнате находился уголок для завтраков, а также

широкое окно, выходящее на задний двор. Двор ограждался ровной линией деревьев. Как

же аккуратно они были посажены! Я увидела на некоторых из них плоды. Фруктовый сад?

Беа посмотрела на меня, стоящую в дверном проеме, и махнула рукой в сторону

простого деревянного стола в уголке для завтрака.

— Проходи, садись, — сказала она

Стул громко заскрипел, когда я на него опустилась. Я чувствовала себя

бесполезной, ожидая пока она положит еду на тарелку и подаст мне. Я привыкла

обслуживать себя сама. Дома я всегда готовила сама. Мой папа в основном ел на ходу. Он

мог прихватить что-то по дороге с университета, оставить мне половину, и исчезнуть в

своем кабинете на всю ночь. Я никогда не знала, над чем он работает. Не раз я набиралась

храбрости спросить, но он ограничивался ответами: «исследование» или «не твое дело».

Он едва говорил мне что-то, лишь тогда, когда я оказывалась у него на пути.

Полиция расспрашивала меня, когда я сообщила о его исчезновении, не вел ли он

себя странно в последнее время? Изменилось ли что-то в его поведении? Стал ли он более

скрытным? Раздраженным? Я знала, что это может помочь следствию, если дать им за что

зацепиться. Но правда была такова, что мой отец всегда был скрытным и

раздражительным. Вел ли он себя когда-то по-другому? Я не знала. Возможно, знает Беа.

Или, возможно, он научился этому у нее.

Появившаяся передо мной тарелка вывела меня из раздумий. Беа сидела молча по

другую сторону стола с точно такой же тарелкой, как у меня. На них было наложено пюре,

политое коричневым соусом, зеленая фасоль и свиная отбивная. Теплый, вкусный аромат

должен был бы вызвать у меня чувство голода, но мои внутренности содрогнулись даже

при мысли о еде. С другой стороны, не считая арахиса, которым я перекусила в самолете, в

моем рту не было ни крошки уже целые сутки, и, к тому же, это покажется грубым, если я

хотя бы что-нибудь не попробую. Я потянулась за своей вилкой. Беа кашлянула в упреке, я

отпрянула от столового серебра.

— Сперва, мы читаем молитву, юная леди, — сказала она. — Склони голову.

Я повиновалась и, пока она благословляла еду, удивлялась про себя,

действительно ли это мать моего отца. Насколько я знаю, он никогда не ступал на порог ни

одной церкви. Хотелось бы узнать, смогу ли я привыкнуть к такой долгой паузе перед едой

и к этой небольшой речи.

— Благослови эту пищу, чтобы она подкрепила наши тела, аминь, — закончила

она и подняла голову.

Она взяла свои столовые принадлежности, так что я решила, что сейчас можно

начать есть.

Мы съели наш ужин в тишине. Ну, я говорю «мы». Я провела большую часть

времени, лепя скульптуры из пюре, перебирая зеленые бобы и избегая отбивную. У меня

всегда была проблема с тем, чтобы съесть что-то, что когда-то имело лицо. В конце

концов, Беа заметила, что я не ем.

— Что-то не так? — спросила она.

Я пробурчала ответ.

— И что ты сказала?

— Я…я не очень-то голодна, — пробормотала я.

— Не трать в пустую хорошую еду, — ответила она. — Я не знаю, к какой легкой

закуске ты привыкла в городе, но у меня ее нет. Мы едим три раза в день. И если ты

проснешься от голода в середине ночи, не ищи ничего съестного.