– Им там будет очень трудно. А ведь это мы их послали. Ты, отец, и... получается, что и я, раз я слышал и ничего другого не смог сказать. Но вы не можете быть с ними. А я могу.

– Ох, подожди, Дахр, - умоляюще сказал Ринальдо.
– Подождите вы все. Ведь случилось событие из ряда вон. А вы оба рветесь героически его забыть и, как ни в чем не бывало, начать с нуля. Но ведь произошло же! Надо подумать.

– Ринальдо. Ты же знаешь, сутки промедления - сто тысяч жизней. Да, нам будет очень трудно на Терре без техники, но мы справимся. Справимся, Ринальдо, не бойся.

– О, господи... Ты хоть слышишь меня, Дахр?

– Я слышу, а ты? Ведь другого выхода нет. Ты согласен?

– Нет!
– бессильно закричал Ринальдо.
– Не согласен!! Что? Теперь не полетишь?

С едва слышным шелестом раздвинулась дверь, и голос секретаря сказал:

– Радиограмма на ваше имя, товарищ заместитель председателя комиссии.

– От кого?
– тихо спросил Ринальдо.

– От председателя комиссии.

– Дайте.

Чжуэр подошел почти неслышно - только поскрипывали ремни его любимого, застегнутого наглухо комбинезона. Подал бланк Ринальдо, тот распечатал. Трепещущие буквы нехотя склеились в слова: "Зачем ты послал Дахра? Никогда не прощу". Ринальдо выронил бланк на стол, стоявший вплотную к прозрачной стене диспетчерской. Ему хотелось завыть и покатиться по полу. Но не было сил. Он только закрыл глаза. Чжуэр мимолетно скользнул взглядом по неприкрытым строкам.

– Он вам очень мешает, - мягко, с едва уловимым оттенком вопроса произнес он. Ринальдо молчал.
– Он вас просто замучил.

– Я сам себя замучил, - прошелестел Ринальдо.
– Я все время чувствую себя виноватым.

– Виноватым за что?
– неподдельно удивился Чжуэр.

– За все. За взрыв. За то, что Дахра не удержал. За то, что Чанаргвана не удержал... не поддержал... и не переубедил...

– Что вы говорите такое?

– А раз я считаю себя виноватым... все тоже считают виноватым меня.

– Он вас замучил, - жестко, почти хищно сказал Чжуэр.

– Он мой старый друг.

– Он мешает делу. А вы не настаиваете в Совете, чтобы его убрали.

– Вот видите, опять я виноват... Все, Чжуэр. Давайте не будем об этом больше.

– Он погубит дело, - сказал Чжуэр, послушно идя к двери. Ринальдо молча поднялся, и Чжуэр, не говоря более ни слова, вышел.

С верхнего этажа Ринальдо смотрел на кашу голов, медленно ползущую к катерам, - нескончаемую, шумную... Впрочем, о шуме он мог лишь догадываться. В диспетчерской космопорта было тихо. Ринальдо стоял у стеклянной стены и все надеялся углядеть в двухстах метрах внизу чужого сына, но это было невозможно. И, когда катера поплыли к синеве, Ринальдо понял, что плачет. Последний близкий человек покидал планету - несчастную, исстрадавшуюся планету, которой снова фатально не везло. Ринальдо оставался совершенно один. Он отвернулся от космодрома и стал смотреть сквозь противоположную стену на лес, в котором, наверное, так славно бродить одному, или с сыном... или с женой и сыном... "Когда я последний раз был в лесу?" - подумал Ринальдо и попытался вспомнить, но получилось так давно, что он опять повернулся к бескрайней серой плоскости взлетного поля. Толпа редела. Катера, словно воздушные шары, продолжали быстро всплывать. Ринальдо уставился на один и провожал его взглядом, пока тот не пропал с глаз. Тогда он вернулся к столу, сел и стал просто ждать.

ПАССАЖИРЫ

– Мой отец улетел вчера, - оживленно говорила Галка, оглядываясь по сторонам с любопытством.
– Мы прилетим, а он уже меня ждет, представляешь? Думает, я одна. А нас двое!

Гжесь вымученно улыбался. Ему было ни до чего после прощания с родителями. Галка оторвалась от созерцания салона и коридоров лайнера, по которым они проходили, и взглянула на него.

– Ой, прости, - упавшим голосом прошептала она.

– Ничего, ничего, я слушаю, - рука Гжеся была мягкой и безвольной, будто мертвой. Галка погладила большим пальцем тыльную сторону его ладони, и он ответил тем же - но лишь благодарно, не жарко. Галка тихонько вздохнула.

Они вошли в ее каюту. Гжесь поставил в углу небольшой Галкин саквояж и замер в нерешительности, продолжая рассеянно держать ее руку в своей. Галка молчала, ждала.

– Ты...
– сказал Гжесь. Она сразу напряглась, но больше он ничего не успел сказать.

– Внимание!
– раздалось с потолка.
– Просьба ко всем пассажирам приготовиться к переходу в надпространство. В центральных салонах ваших секторов найдите нейтрализационную камеру, индекс которой совпадает с индексом вашей каюты и вашего жетона. Переход будет осуществлен ровно в шестнадцать часов.

– Идем?
– спросил Гжесь. Она кивнула.

– Ой, мама!
– Гжесь уставился на человека, шедшего по коридору мимо открытой двери каюты.
– Смотри! Это же Дикки!

Они встретились, как два вихря.

– Ты как здесь?!
– кричал Гжесь, приплясывая вокруг друга.

– Дикки!
– визжала Галка и чмокала его в обе щеки.

– Да тише вы!
– важно отвечал Дикки, не стараясь отбиться от поцелуев, что было в какой-то степени изменой принципам. Но в такой день можно слегка поступиться принципами.
– Я на нелегальном положении, загробным шепотом произнес он, и Гжесь с Галкой остолбенели.

– На чем?
– Гжесь переспросил с ужасом и завистью, потому что такое он слышал доселе лишь в старом кино и в кино о старых временах, а чтобы можно было с полным правом применить к себе эти великолепные, наполненные героизмом и гордостью слова - такого ему не доводилось встречать.

– Пока вы миловались на бережку, я еще ночью подкопался под биоблокиратор и прошел под лучом, а потом мне зверски повезло: какая-то тетка в последний момент сдрейфила лететь, я ее приметил и под шумок выклянчил жетон.