Простой и очевидный вопрос крутился на языке. Виттория никак не могла решиться его задать, но недосказанность давила на голову еще сильнее, чем мрачность.

– Гай… - опасливо начала она.

Цезарь оторвался от дороги и вопросительно посмотрел на нее. Слова на мгновение застряли в горле и, когда они все-таки прозвучали, появилось четкое ощущение, что она со всего размаху наступила на мину.

– Почему ты перешел Рубикон?

Он дал ответ не сразу.

– Это… Очень сложный вопрос. Если я скажу, что я просто хотел поговорить с Помпеем с глазу на глаз, ты ведь мне не поверишь?

Виттория прыснула.

– Начинать войну чтобы поговорить? Гай, я, конечно, максимально не в курсе, что у вас там происходило, но это звучит абсолютно нелогично.

Неожиданно, Цезарь рассмеялся.

– Согласен, если поставить вопрос так, звучит не очень. Проблема в том, что я не начинал никакой войны.

Виттория так резко обернулась к нему, что чуть не утратила контроль над машиной:

– В смысле? Ты же перешел Рубикон, и…

Он резко развернулся и посмотрел на нее в упор:

– …война началась только когда Помпей забрал с собой своих новых дружков и уплыл в Грецию. До этого я просто пытался заставить его со мной поговорить.

Взгляд Виттории метался между ним и дорогой. По мере приближения к городу, машин вокруг становилось все больше и больше и полностью переключиться на разговор значило разбиться в лепешку.

Он воспринял ее молчание по-своему.

– Послушай, мне не нужно было от него ничего, о чем бы мы не договаривались заранее. Ничего сверх выполнения закона, который был принят с его полного согласия. Я вел с ним переговоры несколько месяцев. Один раз мы даже почти согласовали встречу. Но…

Не удержавшись, Виттория на короткое мгновение обернулась. Цезарь, не мигая, смотрел прямо на дорогу. Его ладони сжимались в кулаки, а по отсутствующему взгляду мертвого слепого временного протеза ничего нельзя было сказать.

– Но? – спросила она, наконец, возвращаясь к своим прямым обязанностям.

Вдалеке над полями и немногочисленными деревьями возвышалась постепенно приближающаяся развязка. Вылетное шоссе.

– Мы не успели, - голос Цезаря прозвучал как наждачка, - Помпей серьезно заболел. Несколько месяцев лежал, все гадали, выживет он или нет. Вот знаешь, я никогда не верил в богов, но даже я тогда молился всем вместе взятым, чтобы он выздоровел.

Разговор постепенно затягивал ее, несмотря на темный лес из пробела в знаниях, который его окружал, и теперь ей даже хотелось поддержать его хоть как-то.

Но она могла только задавать дурацкие вопросы.

– Почему?

– С ним я мог сесть за один стол, поговорить и, скорее всего, договориться. Но Катон и его клика – это совсем другое. Они не хотели со мной говорить даже в лучшие времена, а тогда… - Цезарь разочарованно помотал головой, - Если бы Помпей умер, кровь пролилась бы однозначно.

Внимание зацепилось за едва знакомое имя, и Виттория спросила:

– Катон? Я знаю только одного Катона, который “Карфаген должен быть разрушен”. Но это же, вроде бы, раньше было.

Цезарь сдавленно хохотнул.

– Правильно. Раньше. Катон, о котором я говорю - это его правнук. Не знаешь такого?

Не глядя на него, Виттория помотала головой.

– Ну, так ему и надо, - удовлетворенно отозвался Цезарь.

Сколько она ни ждала, продолжения мысли не следовало, и пришлось задать наводящий вопрос:

– Но ведь Помпей выжил. Почему тогда…

Короткое и шершавое:

– Я не знаю, - стало ей ответом, - Во всяком случае, не точно. Могу только предполагать.

– Валяй.

Какой-то придурок на красном спорткаре появился слева словно из ниоткуда, и, резко перестроившись, влетел в их ряд прямо перед ними. Не отдавая себе отчета в том, что она делает, Виттория со всей силы вдарила по тормозам и грязно выругалась.

– Эй-эй, - мгновенно оживился Цезарь, - Давай помедленнее. Мне надо записать.

Виттория прыснула и закусила губу, пытаясь сдержать рвущийся наружу смех. Злость мгновенно испарилась.

– Так, а что там с Помпеем-то? – отсмеявшись, спросила она, - Заинтриговал.

Каким-то образом в его пересказе история перестала быть сухими скучными буквами, скрипящими на зубах, и превратилась во что-то живое, осязаемое – и интересное.

– Не знаю, говорю же, - Цезарь пожал плечами. Он больше не сверлил лобовое стекло невидящим взглядом. Наоборот, яркие и недавние, пусть и неприятные, воспоминания как будто вернули в него жизнь.