Я подправил зеркало, и мы покатили вниз по склону. Город внизу напоминал мозаику, собранную нетерпеливым ребенком. Он выглядел запутанным и примитивным. За ним лежало голубое и все время меняющееся таинство океана.

Я высадил Сильвестра перед его клиникой и пересек улицу к Благотворительному госпиталю. Кабинет и лаборатория помощника следователя были на первом этаже рядом с госпитальным моргом.

Доктор Уилс оказался маленьким худым человеком с видом преданного науке ученого, что еще подчеркивалось его очками в стальной оправе. Он вел себя так, будто его руки, его пальцы, даже глаза и рот были техническим инструментарием, полезным, но безжизненным. Настоящий же доктор Уилс был спрятан в его черепе, и он направлял все наружные действия доктора.

Он даже глазом не моргнул, когда я сказал ему, что произошло еще одно убийство.

– Этого становится слишком много, - все, что он сказал.

– Вы производили вскрытие миссис Фэблон?

Он показал рукой на дверь, ведущую внутрь.

– Пока еще не завершил. Едва ли в этом есть необходимость. Пуля задела аорту, большая кровопотеря и конец.

– А какая пуля?

– Похоже, тридцать восьмого калибра. Она в хорошем состоянии и годится для сравнения, если мы когда-нибудь найдем пистолет.

– Можно посмотреть?

– Я отдал ее инспектору Олсену.

– Скажите ему, что ее надо бы сопоставить с той, что убила Мартеля.

Уилс с сомнением посмотрел на меня:

– Почему вы не скажете ему сами?

– Ему понравится больше, если вы ему скажете. Я так же думаю, что он должен вновь вернуться к расследованию смерти Фэблона.

– Здесь я с вами не согласен, - сухо сказал Уилс.
– Убийство или два в настоящем времени не меняет вопроса о самоубийстве в прошлом.

– Вы уверены, что это было самоубийство?

– Совершенно. Я еще раз просмотрел свои записи сегодня утром. Нет сомнения в том, что Фэблон совершил самоубийство, утопившись в океане. Внешние увечья наступили уже после смерти. В любом случае их недостаточно, чтобы причинить смерть.

– Мне кажется, он был избит.

– В воде тела подвергаются деформации, но нет сомнения, что произошло самоубийство. В добавление к физическим уликам, он заявлял о самоубийстве жене и дочере.

– Да, мне сказали об этом.

Мысли, возникшие после разговора с Сильвестром и Джинни меня угнетали. Настоящее не может изменить прошлого, как сказал Уилс, но оно дает возможность осознать его тайны и их последствия.

Уилс неправильно расценил мое молчание.

– Если вы сомневаетесь в моих словах, вы можете познакомиться с документами.

– Я не сомневаюсь, что вы дали мне верные сведения, доктор. Кто еще слышал заявление Фэблона о самоубийстве?

– Жена Фэблона. Разве этого недостаточно? Вы не можете опровергнуть ее слов. Нельзя же все человеческое подвергать сомнению!

В моем мозгу все еще вертелась мысль о бесплодности наших ночных бесед с Мариэттой.

– Я слышал, что перед допросом Мариэтта считала, что ее мужа убили, сказал я.

– Возможно, так она и думала. Данные физических исследований убедили ее в обратном. При расследовании она определенно убедилась, что Фэблон совершил самоубийство.

– А что это за данные физических исследований?

– Химическое содержание крови, взятой из сердца. Оно окончательно подтверждает, что Фэблон утонул.

– Его могли сбить с ног и утопить в ванне. Так бывало.

– Не в этом случае, - доктор Уилс говорил гладко и быстро, как хорошо запрограммированный компьютер.
– Содержание хлорида в крови из левого желудочка было на двадцать пять процентов выше нормы. Содержание магнезии резко возросло по сравнению с правым желудочком. Эти два показателя, сопоставленные вместе, доказывают, что Фэблон утонул в океанской воде.

– И нет никаких сомнений, что это было тело Фэблона?

– Абсолютно никаких. Его жена опознала его в моем присутствии.

Уилс поправил очки и посмотрел сквозь них на меня, будто ставил диагноз - не одержим ли я манией?

– Откровенно говоря, я думаю, что вы совершаете ошибку, пытаясь связать то, что произошло с Фэблоном, со смертью Мариэтты.
– Он показал на помещение, в котором лежала Мариэтта в своем замороженном ящике.

Возможно, мне следовало остаться и поспорить с Уилсом. Он был честным человеком. Но само место и холод действовали на меня удручающе. Цементные стены и высокие узкие окна напоминали мне камеру старинной тюрьмы.