– У себя.

– Ты хорошо себя чувствуешь?

Лиля вздохнула. Опять...

– Уже почти совсем выздоровела. Я пойду, Лерин.

Лиля шла мимо хозяйственных построек, чтобы не привлекать внимание, в самом скромном из своих платьев, убрав волосы в аккуратный пучок. Утро действительно было уже поздним, но тут кипела жизнь. Катьонте разгружали бочки, мешки и корзины с телег, передавали клетки с курами и утками, вели коров и овец. Лиля шла, прикидывая, сколько сил и внимания нужно, чтобы быть управляющим какой-нибудь одной группы покоев, не говоря уж об этаже или целом крыле. Это не гостиница, где гость оставляет гневный комментарий в отзывах, и потом сотрудника бранят за мятое покрывало на кровати. Тут провинившихся не лишали премии и не штрафовали, а секли, причём нещадно, и Лиля сначала как-то пыталась остановить эту дикость, но очень быстро поняла, что в огромном дворце один её голос не в силах изменить обычаев. Поэтому она просто раздавала монетки и хвалила перед Лерин без разбору всех катьонте, которые обслуживали её покои, не обращая внимания на мелкие оплошности, за которые та же Тэмиса моментально бы сдала провинившуюся катьонте управляющей покоями актрис. "Ты разбалуешь прислугу", – фыркнула Тэмиса как-то, тряхнув рыжими локонами, спускавшимися из причёски. "Их надо держать в строгости, иначе расслабятся".

Ну и пусть. Лиля нашла глазами телегу, уставленную пустыми ящиками, и направилась к ней. Пусть Тэмиса делает, что хочет. Пусть хоть самого крейта забирает... Через несколько дней Лиля уедет отсюда. Красивый дворец, прекрасные комнаты. Мечта. Чужая.

– Уважаемый, моя тётя болеет, – сказала она, проникновенно глядя в лицо большому загорелому мужчине с очень волосатым лицом. – Хочу справиться о её здоровье. У меня тут письмо в дом Мейр, его надо передать конюху. Я понимаю, что тебе придётся сделать крюк до боковых ворот Мейр, но это... – Лиля порылась в кармане и протянула ему два серебряных. – Это, надеюсь, скрасит тебе путь. Запомнил?

Мужчина покивал, тряся бородой, и бережно спрятал сияющие новенькие монеты в карман. Телега завернула к воротам и скрылась из виду.

Ну вот и всё. Теперь – ждать. Лиля шла по главной аллее, ведущей к дворцу, и навстречу попадались печальные с тщательно скрываемого похмелья катьонте и придворные кирио, заночевавшие во дворце, в многочисленных пустующих гостевых комнатах второго этажа.

– Тебе всё ещё нездоровится?

Лиля обернулась. Далэир стояла и вежливо улыбалась ей над распускающимися бутонами крупных ярких первоцветов.

– Почти прошло. А что?

– Ходят слухи, что для тебя на третьем этаже приготовили покои. Одна птичка из тех, что я прикормила, прощебетала мне, что теперь, после брака ещё одной дочери, у крейта появится гораздо больше свободного времени на личные дела. Даже и не знаю, завидовать тебе или сочувствовать, – скривилась Далэир. – Желаю удачи.

Лиля смотрела на яркие оранжевые бутоны на фоне разрыхлённой тёмной земли, и мир слегка кружился. Твою же мать. Как так-то?

– А как же Катилэн?

– О, ты не слышала? Говорят, Келаф забирает её сегодня в Койт, – сказала Далэир с лёгким презрением в голосе. – Вот ведь расстройство для Тэмисы... Катилэн уезжает с меглейей Айлэм. Я в парк. Пойдёшь со мной?

– Нет. Пойду погуляю тут... Где-нибудь. – Лиля неопределённо махнула рукой в сторону боковой аллейки.

Она стояла, и в голове крутились лучшие образчики крепкой арнайской брани вперемешку с матом. Дождалась. Покои на третьем этаже. Наверняка с ключом, как тут любят, чтоб не сбежала. Потрясающе.

Нет, нет, нет. Так нельзя.

Она повернулась и зашагала в сторону ворот. Сейчас бы плащ как у Джерилла, цвета грязи, рваный, чтоб слиться с толпой у хозяйственных построек. Надо было напялить то коричневое платье, в котором она приехала сюда. Гамте, гамте, – стучало в голове непрерывно.

Так нельзя. Она не пойдёт в комнату к этому светлоликому, от воспоминания о котором Далэир кривится. Нет. Пошёл он... Наигрался с девочкой из свиты жены и сбагрил в Койт. Подонок! Освободил место для новой игрушки! Покои... наверняка хорошие, как те, где они с Джериллом...

Лиля ускорила шаг. Телеги и повозки разворачивались и уезжали в город. Вон та подойдёт...

Бидоны с молоком ровными рядами стояли у стены холодной кладовой. Два взъерошенных парня лет шестнадцати выгружали новые и тащили их к стене.

Лиля огляделась. Грустные катьонте дворца со слегка помятыми лицами явно накануне отпраздновали чуть более бурно, чем следовало бы, и старались не разговаривать громко, щурясь от дневного света. Хорошо. То что надо.

Она постояла за высокой живой изгородью, выжидая. О! Наконец-то.

Парни грузили пустые бидоны в телегу, стараясь не шуметь. Старший по кладовой стоял, держась за висок, и делал пометки на бумажке.

– Всё, севас. Можете ехать, – кивнул он парням, уходя в живительную прохладу кладовой. – До завтра.

Лиля сжала зубы и решительно шагнула вперёд. Парни накрывали пустые бидоны толстой мешковиной.

– Доброе утро, севас!

Парни обернулись и вежливо поклонились, глядя на её платье.

– Кирья, тут грязно, – сказал услужливо более вихрастый парень. – Ты б это... Туфли-то не марала!