Задрав голову, она стояла у подножия скал, на которые поднималась задорная лесенка. Это был не самый живописный маяк из виденных ею, но ведь говорят, что маяк – символ надежды...

Лиля решительно шагнула на первую ступеньку, на вторую, на третью. Лестница вела её вверх, к маяку, и она шагала, не глядя по сторонам. Символ надежды. На что? На её светлое будущее? На свет во мраке этого невежества и суеверий? "Потому что это так".

Она остановилась на секунду, потом решительно шагнула вперёд. Так, да не так. Капля камень точит. Безумная Ирма что-то говорила о камешке, который вызывает лавину. Как понять, какой камешек тронуть?

Она стояла, положив ладонь на белые камни маяка, опоясанного полосами зелёной краски. Море искристо сверкало бликами солнца, которое выглядывало из-за облаков. Потрясающей красоты мир. Алкейм Просветитель, о котором рассказывал ей Дилтад, прошёл в своё время по нему, по земле, дымящейся от крови, погрязшей в распрях, и потратил всю свою жизнь на то, чтобы воскресить в людях знание общего языка. Страшная и красивая легенда.

Лиля подошла к краю скалы и глянула вниз. Она на миг замерла, потом отшатнулась. Перед глазами осталась картинка, как случайно увиденное фото. Девушка. Девушка внизу, на серых скалах, в сером платье, из-под которого – пена светлых оборок нижнего, и вокруг красные куртки стражников.

Ей говорили про эту скалу. "Не делай глупости", – сказал Джерилл, глядя ей в глаза.

Она шла, вытирая рукавом злые слёзы. Надежда! Любовь не победила в этот раз. Кир обещал жениться, но не женился. Не вынесла осуждения общества... Как же всё дико тут. Порой хотелось выйти на площадь в конце улицы Эрвандес и орать что было сил... Бесполезно. Она не Алкейм. Её крики заглохнут, и движение этого неумолимого колеса продолжится. Одного её голоса мало, а другие молчат. Они привыкли. Они выбрали из этих толковых, в общем-то, заветов добра и совести те, которые им удобны, а остальные убрали в коробочку – и на антресоли... До следующей эпохи.

Лиля распустила скромный пучок и расплела косу. Она сидела перед маленьким пятнистым потемневшим зеркалом в комнате постоялого двора и слушала, как лошади ржут в конюшне. К чёрту. Это не вывести за одно поколение силами одного человека. Этих людей не изменить, переселив, к примеру, в цивилизованный мир, потому что эти традиции у них внутри, и изменения тоже должны начаться изнутри. Они в скорлупе, непробиваемой скорлупе того, что внушается им с детства, и у многих, кроме этой скорлупы, создающей видимость целостной личности, больше ничего и нет. "Потому что это так". Тут нет соцпакета и пенсий, и каждый сам за себя. Не позаботился о себе – в старости будешь голодать. Она должна позаботиться о себе. Это первоочередное.

Есть не хотелось. Катьонте принесла ачте, и она попросила позвать одного из мальчишек-посыльных.

– Я хочу знать, когда в город прибудет кир Бинот, – сказала она, вручая ему десять медяков. – Младший.

Он кивнул и умчался. Лиля легла на кровать и закуталась в покрывало, отгоняя картинку, серую, серую, белую, красную. Ну а что было делать той девушке? Это действительно конец. Осквернённая, нечистая, да ещё, скорее всего, и с последствиями любви в животе. Тут это несмываемый позор. Некоторые, конечно, решались родить, но каково потом всю оставшуюся жизнь видеть перед глазами корзинку, которую вечером оставила на площади, и не сметь гадать, успели ли твоего ребёнка забрать до того, как это сделала холодная зимняя ночь?

Она не воин. Всё, что она может пожелать этому миру, застрявшему на изломе двух эпох – это воина. Как Данко, про которого они читали в школе. Ей тогда запомнилось: "Красивые – всегда смелы". Кого-то, за кем пойдут, выходя за светом его сердца из этой темноты невежества на яркий солнечный свет. Кого-то юного, чистого душой, но при этом достаточно прожжённого, чтобы его не раздавили, не растоптали, не исчерпали дотла. Достаточно чуждого этому месту, чтобы увидеть нелепость этих обычаев, но знающего их настолько, чтобы не угодить в тюрьму, на виселицу или не быть признанным безумным. Лиля как-то заикнулась про микробов и кишечные инфекции. Больше она не повторит той ошибки, не-не-не.

Она проспала до вечера, а потом сидела почти всю ночь у окна, глядя на две луны.

Мальчик прибежал на четвёртый день, радостно сообщив, что нужный Лиле кир в городе. Лиля обрадованно схватила грифель и бумажку. "Уши", – гласила записка.

– Передай лично Касиллу, камьеру кира Ларата, – сказала она мальчику. – И название двора.

Серебряная монетка подействовала как волшебный ускоритель. Лиля каждый раз изумлялась, с какой скоростью мальчишки исчезают из вида. Она умылась, сложила вещи и сидела на постели, болтая ногами, когда в комнату постучали.

Ларат зашёл, заросший и несвежий после дальней дороги. Лиля бросилась к нему и схватила за руки, наплевав на приличия.

– Меня продали в бордель! Ларат, это часть плана?

– Нет. – Он сел на стул и оглядел комнату. – Я только с утра узнал. Лилэр, я голоден. Закажи завтрак, потом поговорим.

Лиля дёрнула за шнурок. Она передала просьбу пришедшей катьонте, и вскоре та вернулась с большим подносом еды.

Ларат ел сосиски с капустой и запивал подогретым пивом, и Лиля с нетерпением ждала, глядя, как еда быстро исчезает у него во рту.