– Вы поозволытэ здэсь радом, мыынутку, пожалуста?
– Длинные гласные в устах латышки звучали волшебной мелодией, которой ударения на первых слогах придавали джазовый ритм, как синкопы.

– К-к-к-конечно!
– сказал я, отодвигая стул.
– Меня зовут Б-борис. Я, к сожалению, не шофер...

– Менья было хоорошо утром. Гдэ рааботаэт?
– Она сыпала вопросами, не ожидая ответов и не забывая положить в рот то кусок шашлыка, то местный овечий сыр с запахом шерсти и свежего навоза, и запить это все местной водкой из большого граненого стакана, который благоразумно захватила с собой.

"Господи!
– подумал я.
– Спасибо, что ты прислал ее мне..."

– Вы хороши, чужеземка, какой-то странной, нездешней к-красотой... Г-глядя на вас я з-забываю, что надо д-дышать...

– Добрый вечер!
– нестройным хором приветствовали меня поклонники чужестранки, внезапно возникая за спиной.

– Опять хирурги из Грузии заманивают в свои сети самых красивых наших женщин!
– прокричал один из физиологов.
– Где справедливость?

– С-справедливость - это точка зрения... Не больше, - заметил я.

– Я саама прышедшы суда, маалчыкы!
– энергично вмешалась чужестранка.

– Это нас и пугает! Грузинам везет! Даже на Эльбрусе.

Я насупился и сделал глоток.

– Не обижайтесь, Борис!
– миролюбиво заметил физиолог-завлаб.
– Мы забираем вашу собеседницу.

– Этот грузин делает вид, что не слышит. А может, и не хочет разговаривать с нами!
– наседал кто-то.

– Мне гораздо приятней то, что я пью, чем то, что я слышу, коллеги, хотя пью какую-то местную гадость, - сказал я.

– Он и не грузин совсем, - сказал завлаб.
– Пойдемте к нам за стол, Герда!
– И он взял латышку за руку.

– Господи!
– Удивленно проговорил я.
– Какое волшебное имя!

Когда я понял, что выпил слишком много, было поздно, и я решил не останавливаться.

– Как ее зовут? Я опять забыл. Что-то очень красивое... в с-санях... Так звали девушку в одной из групп пилигримов, прибывших в Америку.

Я сидел, размышляя, когда на меня налетел Вахерик:

– Это самое, что ты бормочешь, Рыжий! Какие пилигримы! Пожалуйста, погуляй часок свои умные мозги. Я приведу в номер твою партнерку по танцу.

– Хорошо. Час... И не в моей постели, п-пилигрим!

Я долго бродил по удивительно тихому спящему городку, разбивая о встречные булыжники носки парадных туфель, и возвратился в гостиницу, когда стали видны за домами контуры гор. Я уселся на ступеньках перед входом и привычно принялся перебирать варианты нового проекта, с которым носился последнее время...

Идея состояла в замене жидкостных сред, таких как кровь и растворы, традиционно используемые для перфузии консервируемых донорских органов, на газовые носители: воздух, кислород, инертные газы или их комбинации. Идея была не нова: ее предложили в разгар трансплантационного бума американцы. Позже ее подхватили московские трансплантологи-почечники... Я усложнил ее, комбинируя газовую перфузию с бесперфузионной консервацией, многократно повторяя процедуру... Краткосрочные газовые перфузии "выдували" из тканей скопившиеся метаболиты... Возможности мониторинга тканевых газов, которыми располагала Лаборатория, служили инструментом, оценивающим эффективность комбинаций газов, температурных режимов, перфузионного давления, продолжительности хранения и т.д.

– Халло!
– услышал я знакомый голос.
– Халло! Боорыс Дмытрэвыч! Донеслось до меня откуда-то сверху. Я поднял голову и увидел Эльбрус и прекрасную чужестранку, стоящую на балконе третьего этажа. Слабый ветерок шевелил подол короткой ночной рубахи, открывая стройные, как у мальчишки, ноги и треугольник волос на лобке.

– Поочэму вам нэ спиит здэсь, проофэссор?
– Ударяя по первым слогам спросила она и не стала поправлять рубаху, и не отступила в глубь балкона.

Как объяснить в двух словах этой красивой девке, что отважно стоит на балконе эльбрусской гостиницы в четыре утра, как внезапно, трепетно и нежно я влюбился в нее. Я понуро молчал перед балконом, задрав голову, понимая, что сейчас она уйдет...

– П-подождите м-минуту!
– взмолился я, будто собрался остановить восход.
– Я расстерял с-свой с-словарный запас... С-скажите, у вас нет з-знакомых с-среди п-пилигримов? А в Лапландии? Ах, нет... И Андерсен вам не знаком.

Девушка выпрямилась на уходящих в небо ногах, улыбнулась и повернулась. Последнее, что я увидел и запомнил на всю жизнь, были ягодицы прекрасной латышки и две снежные шапки на вершине сумрачного Эльбруса, засверкавшие вдруг нежным бело-розовым светом в лучах встававшего солнца.

На следующий день нас повезли в "Приют". Два десятка конференочных мужчин и женщин прошествовали у станции канатной дороги мимо длинной очереди туристов, смирившихся с вторжением в их мучительный отдых в горах.

Ноги без лыж казались непривычно легкими, и я пошевелил стопами, чтобы убедиться, что они на месте. Подъемник, натужно скрипя, поднимал на Эльбрус специалистов по гипоксии, предоставив уникальную возможность испытать на себе дефицит кислорода.

"Надо уменьшить содержание кислорода и добавить в газовый перфузат углексилый газ, - думал я, разглядывая горный склон с редкими деревцами, это предотвратит коронарный спазм и сохранит клеточные энергоносители, - и радостно поглядел по сторонам, в надежде рассказать кому-нибудь о своей прекрасной идее, но скрип колес и канатов делали эту затею бессмысленной. А имплантированные в миокард датчики в режиме feed-back станут задавать выбранные режимы перфузии," - победоносно закончил я. Поглощенный анализом, я не сразу заметил, что подъемник остановился, а Вахерик давно кричит что-то, размахивая руками...