– По мне, в таком виде ты можешь показаться на трибуне мавзолея, улыбнулся я.
– С-странно, но ты не к-кажешься голой. Идем.

– Менье надо подмыть...

– Не дури, Д-даррел! П-похоже, ты и впрямь собралась в Кремль. Боюсь, гигиенические процедуры и макияж тебе понадобятся не с-скоро...

– Гдээ забрать дэньги в обратную дорогу?
– Не унималась она.

Она начинала нервничать. Я подошел к ней и поцеловал.

– В этой жуткой экстремаловке, чужестранка, т-ты вела себя п-просто п-потрясающе... как настоящая леди... What do I do make you want me. Steady, Honey. You're well done. Don't worry. Worse things happen. We will find our way...

Когда мы, наконец, вышли к пляжу, было совсем темно.

– It's pitch-dark! Moreover there is not a living soul!
– подытожил я.

– Выыжу свэт горыыт там!
– сказала она и взяла меня за руку.

Через несколько минут мы подошли к домику спасателей, сквозь тонкие стенки которого доносилось негромкое пение. Взобравшись по лестнице и приоткрыв дверь, я увидел в полумраке за столом трех молодых грузин, не похожих на сексуальных вегетарианцев... Приблизившись, я разглядел большую пятилитровую бутыль с вином.

– Гамарджоба!
– сказал я близоруко щурясь.
– П-простите, что в-вторгаюсь.
– Я мучительно подбирал слова, стараясь скрыть волнение, понимая, что чужестранка без лифчика, с обрывком майки на бедрах может вызвать у них такие сексуальные желания, с которыми они не захотят или не смогут совладать.

– Я в-врач из Тбилиси, - начал я.
– Б-борис Коневский, п-профессор К-коневский из института х-хирургии. Может быть, к-кто-то из вас с-слышал или ч-читал в г-газетах...

Грузины с укоризной разглядывали меня и молчали.

"Трое здоровых мужиков. Она, конечно, не умрет, если они станут насиловать ее, но может остаться инвалидом... и еще психологический стресс.". Я пересчитывал варианты, чтобы знать, что нас ждет и как далеко я могу зайти в переговорах. Я понимал: захоти они изнасиловать чужестранку, мне не остановить их.

– Я здесь отдыхаю с женой и детьми.
– Я прислушался к себе и, решив, что пока не сделал ошибок, продолжал.
– П-пока мы п-плавали, украли нашу одежду, мои очки, сумки с документами и деньгами. Очень расчитываю на ваше понимание и помощь, джентельмены, - я замолчал, ожидая реакции.

– А где жена, доктор?
– Глухой голос, без привычного грузинского акцента, навел на меня тоску.

"Кто этот сукин сын, что так хорошо говорит по-русски?
– подумал я, близоруко вглядываясь в лица людей за столом.
– Тусклый, глухой и невыразительный голос человека, который не остановится ни перед чем..."

– Садитесь, батоно доктор, - сказал толстый, горбоносый парень с длинными светлыми волосами, падающими на глаза, и уступил стул.

– Спасибо! Моя жена там за дверью...

– Я приведу ее, - сказал тот со светлыми волосами, что уступил место.

– Н-н-нет! Я с-сам!
– И бросился к двери, но тут же вернулся обратно: Она н-н-не может! Она голая! П-почти с-совсем!
– я с трудом выкрикивал слова, размахивая рукми и вглядываясь в их лица.

– Омари!
– глухой тусклый голос был совершенно спокоен.
– Приведи ее!

Из-за стола встал тот, кого звали Омаром: тощий, as lean as a rake, и высокий, не смотря на сутулую спину, с рыжими, как у Сталина, усами под носом и темными волосами.

– Я сам, - сказал я и вышел за дверь.

– Я здээс, Боорыс!
– раздирающий душу акцент родил во мне отчаянно щемящюю жалость к этой прекрасной молодой женщине, которая не подозревает, что может с ней приключиться сейчас... и со мной.

– Хоолодно. Мэнье скоро надо домой. Заамэрзаю совсэм.

– Пойдем. Стой за спиной и молчи... А что делать с грудками?

Она прикрыла груди ладонями, совершенно расплющив их.

– Нет! Так еще хуже. Опусти руки, Даррел. Выпрями спину, пусть торчат. Покажи, что не трусишь...
– Я перестал заикаться от страха.

Молодые мужики, видимо, таращились на чужеземку. Я не видел их лиц без очков, только слышал, как сделалось прерывистым и шумным их дыхание. Похоть клубилась и густела пропионатом тестостерона, заполнявшим на глазах дощатую комнатку. Чужестранка тоже почувствовала опасность, но гораздо острее и сильнее, потому что лицо ее окаменело, побелело, присыпанное мукой, и она, забыв обо всем, вышла из-за спины и, странно бледная, с зажатым в пальцах обрывком майки, вытянулась, замерев в странно вызывающей позе...