– Age. [Валяй]

Все вокруг казалось очень странным сном или галлюцинацией, вызывающей непреодолимое желание спросить у воображаемого собеседника, что было в этом подозрительно пахнущем стакане. Стопка почерканных листков, выпрошенных у медсестры на стойке, все росла, а они до сих пор не наткнулись на непреодолимую стену.

Электроны, протоны, нейтроны, корпускулярно-волновые феномены, радиодиапазон и его спектры – каким-то невероятным образом Цезарь схватывал все на лету, и Виттория даже не хотела знать каким.

Вопросы остались далеко в прошлом и теперь она воспринимала все как данность.

Чертов древний император понимал граничащую с университетской программу физики элементарных частиц быстрее и лучше, чем половина ее однокурсников?

Пусть будет так. Сил удивляться просто не оставалось. И разве что совсем немного хотелось вывалить на него кварки и глюоны, приправленные теориями поля. Просто ради того, чтобы увидеть тот самый искренний шок, которого она ожидала.

– Intellexi, [Понял] - коротко сказал Цезарь, когда она закончила.

И это стало последней каплей, надорвавшей тонкую струну натянутых нервов.

Виттория рассмеялась, громко и истерично.

– Quid dixi? [Что я такого сказал?] – Цезарь отпрянул и нахмурился.

– Да нет, нет, - справиться со смехом было труднее, чем ей казалось, - Ничего, просто… Просто, cazzo, ты жил несколько тысяч лет назад, и… Как? Откуда ты это все знаешь?! Вот у меня два варианта, веришь? Или ты нас тут всех водишь за нос, и никакой ты не Цезарь вообще, или… А нет, не два, всего один.

И все бы в этой версии сходилось, если бы она собственноручно не достала его из полностью рабочей машины времени несколько дней назад.

Выпаленные в горячке слова дошли до Цезаря не сразу, но когда дошли, его глаза расширились в неподдельном удивлении:

– Ante pauci mille anni… Quid…?! [Несколько тысяч лет назад... Чего?!]

Рано или поздно этот момент должен был наступить. Виттория тяжело выдохнула:

– Как думаешь, какой сейчас идет год?

– Septimgenti decem ab urbe condita, [710 от основания Города] - не особо уверенно предположил он.

Может быть, Виттория могла только приблизительно догадываться, что именно он сказал, слова “mille” там не было, а это значило только одно.

Он ошибался настолько сильно, насколько только мог ошибаться.

– Две тысячи девяносто седьмой, - сказала она, - Нашей эры.

Повисла звенящая тишина, в которой стало слышно, как в соседней палате пикают какие-то приборы и ругаются медсестры.

Пытаясь исправить положение, Виттория не придумала ничего лучше, чем добавить:

– От основания Города… Не помню какой это от основания Города.

Цезарь встрепенулся, его здоровый глаз загорелся надеждой. Разбивать ее было почти физически больно, но, к сожалению, необходимо.

Он бы все равно все понял – и молчание сейчас только подорвало бы хрупкое доверие потом.

Виттория пошарила по карманам в поисках телефона, но там было пусто. Похоже, она оставила его в кабинете Веннера.

Придется вспоминать.

– Так… - выдохнула она, пытаясь собраться с мыслями, - Когда я последний раз была дома в апреле? Три года назад? Четыре?

Цезарь пожал плечами, так, словно понял все, что она сказала на чистом итальянском.

Виттория продолжала рассуждать вслух:

– Не важно. Тогда на всех вывесках было написано 2847. Получается сейчас… - ей потребовалась короткая пауза, чтобы перевести числа на латынь, - 2850 или 2851. От основания Города.

Получилось ли у нее, так и осталось загадкой. Внимание Цезаря зацепилось совсем за другое.

– Mane-mane-mane [Погоди-погоди-погоди], - он поднял одну руку, словно пытаясь ее притормозить, - “A casa” dixisti? [Ты сказала "дома"?] – в его взгляде мелькнула нездоровая искорка, и Виттория сглотнула вставший в горле ком, прежде чем осторожно кивнуть, - Esne romana? [Ты римлянка?]

Еще один кивок – и атмосфера в комнате в момент разрядилась. Лицо Цезаря просветлело, - не так, как до этого, по-настоящему, - и он облегченно рассмеялся:

– Credidi, solum inter germanos esse, [Я думал, я совсем один среди германцев оказался] - но облегчение быстро сменилось подозрительностью, - At, si vero romana es, quam ob rem latinam tam parva loqueris? [Но, если ты действительно римлянка, почему ты так плохо говоришь на латыни?]

Виттория грустно усмехнулась. Им предстоял еще один долгий и сложный разговор.