К нему подходят, и Алекс отвлекается на подошедших, извиняясь. Общается с ними на пониженных тонах, в сторонке, словно я абсолютно посторонний здесь человек, который случайно может подслушать чужие тайны.

Он тепло общается с ними, я вижу. Ловлю на себе изучающий взгляд одного из них, по-видимому, главного в группе - он ведёт себя очень уверенно с остальными. Но это всего лишь доля секунды, и мне даже думается, что просто показалось, его интерес ко мне.

Нет, я не то чтобы ожидала, что Алекс будет представлять меня им. Да и кем он меня представит, если все они знают и видели здесь Женевьеву?! На его сестру или друга я как-то не тяну.

Мне вдруг становятся то ли стыдно, то ли неловко.

Я даже опускаю голову, не в силах больше встречаться с чьими-то случайными или не очень, любопытными взглядами. Просто сижу и отхлебываю холодный чай с независимым видом. В конце концов, мне с ними детей не крестить, как говорится, или, иными словами, мне все равно, что обо мне подумают.

Кто-то приносит мою отобранную эфиопами сумочку. Не Алекс.

Он слишком занят другой женской сумкой - высокий мужчина протягивает ему ее, а после они достают оттуда какие-то документы и вещи. Вероятно, это сумочка Женевьевы, никаких других женщин я не видела. А где же она сама, в таком случае? Или Алекс вернёт ей сумку где-то в другом месте лично?

Наконец, он подходит ко мне, но не один, а с парнем, которому любезно меня представляет. Молодого человека зовут Чарльз.

Чарльз готов отвезти меня домой, объясняет Алекс, а сам он приедет попозже. Даёт нам ключи от квартиры. Дополняет сам себя чем-то абстрактным о том, что постарается побыстрее, и чтобы я не волновалась. Это все, серьёзно?!

После моего невероятного похищения, мытарств по подвалам и тревог о нем? Ну, круто Алекс, спасибо. Сажусь в машину, даже не оборачиваясь.

Наверняка, он потом спишет это на мой «постстресс». В боевиках обычно, после того как главные герои побеждают всех врагов, они радостно обнимаются и начинаются титры. У нас же просто титры, без всяких объяснений происходящего.

Пока едем, достаю свой телефон и, взглянув на время, решаюсь таки набрать Котенка! Она, наверное, жутко переволновалась.

Так и есть. Радуюсь ее взволнованному голосу, тут же сообщая, что со мной все прекрасно. Катины же новости неутешительны – приезжал Гриша, привез мои вещи и торжественно передал папе. Мучительно закусываю губу, слушая подробности. И, удар под дых – звонили с работы, есть опасность, что уволят за прогулы, и просят срочно выйти на связь!

Ну что ж. Решаемо, я уверена. Сразу по приезду сама пойду к замдекана, повинюсь и совру что-нибудь более-менее приемлемое.

Спрашиваю у нее не о работе, а о самочувствии. Катя вся в предвкушении и ожидании операции! Радостно щебечет. Радуюсь вместе с ней.

Принимаю решение немедленно – завтра же утром выезжаю в аэропорт. Пусть Алекс заканчивает свои дела сам, а мне нужно поддержать сестру. Она так робко, но настойчиво спрашивает меня о том, когда я вернусь, что сжимается сердце…

Войдя в квартиру и поблагодарив Чарльза, я закрываю за ним дверь. Согреваюсь под горячим душем, съедаю банан со стола и, плотно прикрыв дверь в спальню, заваливаюсь спать.

Скорее всего, Алекс теперь явится утром. Вот тогда и сообщу ему о своем решении лететь домой.

Частная фазенда Эль Каса, округ Бахр-Дара

Пожилой мужчина, чутко спящий в кромешной тьме огромной спальни, вдруг просыпается.

Порывисто нащупывает выключатели обоих ночников, которые почему-то не горят. Долго щёлкает ими, ругаясь тихим шепотом. И покрывается испариной, едва поняв, что ночники не работают. Перегорели? Два сразу?

Он застывает в неподвижности на секунду, сидя на кровати и весь подобравшись внутренне, словно хищный зверь, которого начинают окружать собаки. Хватается за ружьё, лежащее тут же, на полу, и дрожащей рукой направляет его дуло на тёмную фигуру, бесшумно отделившуюся от шторы.

Лунный свет почти не позволяет рассмотреть ее. Только общий контур.

– Кто ты?!
– хрипло вскрикивает мужчина на кровати.

– Том, - отзывается фигура, и сидящий замирает перед ней как кролик перед удавом. Его потряхивает, когда он судорожно нажимает на спусковой крючок, а потом ещё и ещё, но затвор ружья только сухо щёлкает вхолостую.

– Ты уже убил меня однажды, - шёпот. Фигура не двигается, - дядя.. ты забыл меня..

– Нет, нет, - произносит дядя Бенджи обескровлеными губами.

Мысли его, недавно проснувшегося, растерявшегося в непривычной темноте, путаются. Он мог бы добежать до стенки, где расположен выключатель от большой лампы на потолке, но ноги не слушаются его.