Скучный ты мужик, Иноземцев, круто развернувшийся на пятках и силой захлопнувший за собой дверь. Скучный. Вот Яр бы заценил.

Истомин. Вообще, по идее, он поселился у меня. По крайней мере, домой с аэропорта меня привезли вместе с его сумкой, но в эти два дня он снова зашивался, приезжал под утро, когда я уже спала и уезжал, когда я еще спала. Так что сложно сказать, где он остановился.

По прилету почти стал прежним – невъебенно серьезным и деловым на людях, сумасводяще ироничным наедине. Наедине – тоже громко сказано. По телефону. Да и звонил в основном только по рабочим моментам, и у меня тоже времени почти не было. Так что, можно сказать, что трахнулись и забыли, а вспомнить времени ни у кого нет.

По телефону познакомилась с Валей – моим зеркалом. У каждого из нас в проекте Истомина были зеркала – официальные отражения, потому что своим лицом и именем в таких замутах светить категорически нельзя. Валя была просто охуенной. Исполнительной, очень понятливой и чрезвычайно ответственной, вычленяющей для меня основное, предлагающая варианты, которые я модифицировала до приемлемых, а она исполняла. Мы еще не виделись, мы еще не начали работу толком, только подготовку, но плоды уже шли. Валя охуенна.

Вылет в Москву был ранним утром, Истомин примчался где-то за полтора часа, когда я на сверхскоростях почти уже собрала вещи. Как только он вышел из ванной, метнулась туда, а когда прибежала обратно в спальню с тюком косметики, собираясь свалить в чемодан, сесть сверху и попросить Истомина помочь закрыть, то пришлось самой справляться, потому что Яр полулежал на моей кровати, разговаривая по телефону с явным раздражением. Дернул меня мчащуюся за одеждой к шкафу, повалил на постель и навис сверху, сообщая абоненту, что перезвонит.

– Я нашел твое учебное пособие, – ухмыльнувшись, сказал мне он, опираясь рукой над моим плечом, а второй доставая из-под моей лопатки закатившегося туда Кешу.

– О, ты тактично сидел на месте и не трогал мои вещи, а черная коробочка удовольствий, которую я положила в чемодан, сама прыгнула тебе в руки, – умилилась я, – ну, что ж, Ярослав Андреевич, познакомьтесь с Иннокентием Порфирьевичем, и, как это не прискорбно, но даже если вы будете против, он все равно переезжает вместе со мной.

Истомин, все так же нависая надо мной, с интересом рассматривал моего лучшего друга в одиноких холодных ночах, надежного и верного пурпурного Кешу. Вибратор в форме красивого мужского достоинства, с которым мы прошли много испытаний, познали неудачи и победы, разделили горести и радости. Горести из-за батареек, внезапно сдыхающих в самый важный момент. Радости, ну, думаю, понятно какие. Не такие, как с Истоминым… скот. Поганый дилер, сдвинувший с моего пьедестала дотоле безусловного фаворита Кешу.

Яр отложил Кешу на постель рядом со мной, а спустя секунду скользнул рукой под полы короткого халата и меня подбросило от нажима его пальцев между ног, но высказать за дискомфорт я не успела.

– Волны кровавого моря отхлынули, – глубокомысленно произнес Яр, уже оценивающе глядя на свои пальцы и доли мгновения спустя извлек из заднего кармана джинс презерватив, одновременно быстро склоняясь к моим губам, хрипло и непонятно прошептав, - и их было трое.

Поцелуй сразу глубокий, сразу язык по языку, сразу жадно, что бы не успела осознать, что у нас скоро самолет, Москва, дохера дел, и Вале надо бы перезвонить и еще что-то надо было сделать… Своего добился сразу, в общем.

Прижался всем телом, до затруднения дыхания, и без того урезаемого быстро горячеющей тяжести в венах. Развела ноги, чтобы скрестить на его пояснице голени, чтобы прижать теснее, чтобы вновь задохнуться в его запахе и вкусе. Чтобы забыться и начинать быстро загораться от того что отстранился, с нажимом ведя горячим языком по зудящим губам.

Пальцами в его плечи, неожиданно зажимаясь, когда коснулся поцелуями шеи, когда неторопливо вниз по ней, понимая, чего он хочет и к чему все идет. И неожиданно зажимаясь от этого. Будто почуял. С нажимом ладонями по ребрам, поцелуи грубее на коже груди, чтобы знала, чтобы чувствовала, как снова алчность правит в нем. И призывает тоже самое.

Снова ставит печати. Пальцами на ягодицах, приподнимая меня за них и рывком вжимая в свой пах, и мир начинает погружаться в ад от неистововства этого его ада где болезненность и наслаждение в слившейся спирали, скручивающей все внутри в огне и начинающемся безумии. Новые печати от его губ на груди. И на секунду задерживает дыхание, когда мои пальцы на его плечах сводит судорогой и ногти бередят еще отдающие болезненностью следы.

– Прости, – прошептала пересохшими губами, а в ответ краткая беззлобная усмешка и мягкие поцелуи живота.