Долона охватывал азарт. Тамаа нежностью, ласковым коварством стремилась приручить его.

«Ты умна и что-то хочешь от меня. Что потребуешь, когда приручишь? Куда устремляются твои цели? Дай ступить на руку, удобно усядешься и попытаешься поворачивать голову, куда пожелаешь… - Ло усмехнулся. – Попробуй, если сможешь. Я – вольный, хомут не накинешь!»

Чем больше он узнавал Тамаа, тем больше хотел постичь мысли темной, приручить, заставить доверять. И только сейчас понял: мудрый Клахем был прав, утверждая, что никто не знает ее.

Чувствуя настрой Долона, Тамара старалась быть сдержанной, увлекательно щебетала о цветах, о Чиа, о том, как здорово было с ним сажать цветы, приятно печь пироги и ждать семью на обеды… Ло слушал и улыбался: с темной было интересно и непредсказуемо. Тамаа волновала его и манила.

Чтобы избежать лишнего внимания, гуляли по саду. Тауш тайком тоже поглядывал на Тому, но она считала Брата почти своим, потому спокойно относилась к его заинтересованности и снова предложила помощь, пытаясь хоть как-то отблагодарить человека, который не покладая рук заботился о ней в тяжелые дни. Да и понравилось ей возиться с цветами и кустами. Спокойно, неспешно, среди красоты.

– Пока Бокасу не нашли, не стоит ходить одной, - предупредил садовник.
– Это рискованно.

– Позже, когда появится свободное время, придем вместе. Но не в ближайшую седмицу, - пообещал Долон, и обрадованная Тамаа захлопала ресницами и прижалась головой в его плечу.

– Ничего страшного, я подожду, - покорно ответила она.

Тауш с теплотой смотрел на молодых людей. И Тома, чем лучше узнавала Брата – садовника, тем больше проникалась к нему уважением.

– А как Сахатес?

– В унынии. Сердится.

– Позвольте увидеть его. Он ведь заботился обо мне тоже, - попросила Томка, безмятежно глядя на мужчин большими глазами.

«Не темная, а девица-мечта… - насторожился Ло, отлично знающий, что Тамаа умеет постоять за себя и словом зацепить так, что надолго теряешь покой. - Затаилась?»

– Сходи. Я буду рядом.

Тамара с дрожью подходила к хлеву. Неприятные, тягостные воспоминания захлестывали, напоминая, что прошла по острию ножа, едва не рухнула в пропасть и счастливо спаслась, вопреки всему. Но на самом дне остался человек, никому не нужный кроме нее и доброй девочки. И даже их у него забрали.

Трудно было войти в хлев и тяжелее удержаться от слез, когда увидела одинокую, тощую, поросшую яркой рыжей шерстью спину Сахи. Он сидел ссутулившийся и угрюмый и с чем-то возился. Услышав шаги, повернул голову.

Увидев отчаявшуюся, несчастную морду, Тома кинулась к нему.

– Сахатес!

Он шмыгнул носом и склонился ниже к плешивому серому коту, лежавшему на его коленях и недовольно смотревшего на Томку желтыми, подозрительными глазами.

– Это я, Тамаа, - произнесла тихо она и присела радом на ветхий коврик.
– Я скучала по тебе, – Саха обернулся. – И по Чиа. Ты по ней тоже скучаешь?

Он снова шмыгнул носом.

– Слушай, а я шить научилась. Даже штаны смогу сшить, но лучше уж вместе с Чиа, опыта у нее больше моего, – Тома улыбнулась.
– Пена говорила, что она приходила и хотела увидеть тебя и меня.

Плечи Сахатеса напряглись.

– Даже не знаю, что я ей скажу, – продолжала монолог Тамара. – Альгиз хотел тебе вернуть прежний вид, а оказалась там я. Но если из меня получилось что-то дельное, и из тебя получится.

Она была уверена, что Сахатес плачет. Положила руку ему на макушку и мягко провела рукой. Он действительно плакал.

– И я не верила, что это возможно, но видишь, пути Богов неисповедимы. Не надо отчаиваться. Уныние - грех. Мы не знаем свой путь, но только смерть – тупик. А ты живешь, здоров, правда, не красавец, но это уже не плохо, ведь у тебя есть надежда.

Он вытер рукой, поросшей рыжими волосками, глаза.

– Ты и так меняешься, только медленнее, чем я. Но если мы оба предстанем перед Чиа обновленными, представь, каково ей будет?!

Сахатес зафыркал и согласно покивал головой.

– Я попрошу Брата Тауша, поскорее вернуть Чиа. Поговорю с Братом Альгизом. Мне кажется, он сможет что-то сделать и для тебя. Не унывай. С ним или без него, ты все равно меняешься.

Из груди Сахи вырвался тяжкий вздох.

– Сошьем тебе штанишки, рубашку, и будешь человек. А еще отмоем…

– Ну-у! – раздался возмущенный голос.

– Ладно, ладно, сам отмоешься, но я принесу душистые отвары, чтобы пах ты душисто и приятно. А то стоит только Чиа увидеть тебя понурым и худым, начнет плакать. Хочешь, чтобы она плакала? Нет? И я не хочу, поэтому будем готовиться к ее приходу. Только как объяснить ей, что я потолстела и посветлела, ума не приложу. Если только хорошей мойкой и очищением от грехов?