"Мне кажется, что мысли, служившие основанием различных философских теорий, составляют нераздельные части ума...

Раз мне пришла мысль, что человек, привыкший переносить страдания, не может был несчастлив, и я уходил в чулан и веревкой стегал себя по голой спине так больно, что слезы невольно выступали на глазах.

Другой раз, вспомнив вдруг, что смерть ожидает меня каждый час, каждую минуту, я решил, что человек не может быть иначе счастлив, как пользуясь настоящим и не помышляя о будущем, - и я дня три, под влиянием этой мысли, бросил уроки " (с. 134-136).

Как видим, в сознании Николеньки Иртеньева в ходе своеобразной "игры в мудрость" появляется несколько "точек отсчета" его внутренней жизни. В результате этой "игры в мудрость" он начинает осознавать относительность различных интеллектуальных систем, складывавшихся в его сознании. Игрок постоянно изменяется, он раз за разом другой в зеркалах, играх и ролях, но тот же самый в большом мире.

Бытие подлинной игры есть "эхо-бытие", мир которого имеет несколько центров, взаимодействующих, говоря словами Тойнби, по принципу оклика и ответа, ответа и оклика. Несоблюдение этой связи центров в общественной системе, такое, как в процитированном выше эпизоде, нарушает цельность игрового мира. Если же "точки отсчета" не имеют взаимосвязи в пространстве внутреннего мира "человека играющего", это делает ход игры и работу его внутренней жизни иррациональными.

Игры Ilinx, вызывающие у играющих ощущение некоего "головокружения", "затмения", помогают герою "Детства. Отрочества. Юности" достичь осознания иррациональности внутренней жизни человека. Самые различные явления жизни--невинные детские забавы, описанные Толстым в ранней трилогии, безудержная любовь (показанная в "Анне Карениной"), и "самоослепление" целых народов, устремляющихся по гибельному пути военных авантюр (описанное в "Войне и мире"), имеют сходные психологические игровые корни.

Состояние, которое Кайуа называл "головокружением", обозначено в трилогии Толстого термином "затмение". Оно описано в "Отрочестве", в главе "Затмение", когда наказанный Николенька впадает в жестокое отчаяние. Толстой описывает это состояние так: "Я весьма ясно понимаю возможность самого ужасного преступления без цели, без желания вредить, но так– из любопытства, из бессознательной потребности деятельности..." За одним проступком следует другой, еще худший, хотя мальчик мучится, но не может остановиться: "я находился в раздраженном состоянии человека, проигравшего более того, что у него есть в кармане, который боится счесть свою запись и продолжает ставить отчаянные карты только для того, чтобы не давать самому себе времени опомниться". Таким образом, тема иррациональности внутренней жизни человека в повести Толстого неразрывно связана с темой игры.

На примере этого отрывка можно проанализировать "смещение" обыкновенного порядка восприятия мира в процессе игры Ilinx. Если вселенная может быть истолкована как некий текст, организованный по правилам, подобным правилам поэтической организации речи, то игра в каком-то смысле является прочтением "фразы жизни" в обратном или смещённом порядке. Фразы из "текста памяти" меняются местами и нечто скрытое в глубинах человеческого сознания занимает место объективных явлений жизни, нарушая "грамматику памяти". Игра--это инверсия обыденной жизни и обыденного сознания.

Проблема игры как метафоры жизни в творчестве Толстого и в русской культуры вообще требует дальнейшего осмысления. Оправдание истории мы черпаем в одухотворенных и одухотворяющих плодах творческого гения. Однако необходимо найти некое универсальное правило, некую универсальную сферу деятельности, некое универсальное пространство, примиряющее людей, дающее им хоть какие-то шансы, оправдывающее их существование.

Извечному парадоксу свободы, реально достижимой лишь на мнимой линии горизонта, дает впечатляющее разрешение феномен игры. Человек является человеком лишь постольку, поскольку он обладает способностью по своей воле выступать и пребывать субъектом игры. Под личиною своего имени каждый из нас разыгрывает свою жизнь, и на смену старинному "Жизнь есть суета сует" способна прийти фраза "Жизнь есть игра".

К ВОПРОСУ ОБ ЭЛЕМЕНТАХ СХОДСТВА В МИРООЩУЩЕНИИ И ЕГО ТВОРЧЕСКОМ ПРЕЛОМЛЕНИИ В ЖИВОПИСИ П.Н.ФИЛОНОВА И ПОЭЗИИ Н.А.ЗАБОЛОЦКОГО

Леонардо да Винчи писал: "Живопись--это немая поэзия, а поэзия--это слепая живопись, и как посредством одной, так и посредством другой можно доказать много поучительных вещей".

Еще в древности люди понимали, что разные виды искусства родственны и связаны между собой. Особенно близки литература и изобразительное искусство, а языки поэзии и живописи во многом подобны друг другу.

Перефразируя слова Леонардо, можно сказать, что поэзия--это говорящая живопись, а живопись--это видимая поэзия.

Многие поэты черпали вдохновение в живописи. "Любите живопись, поэты!"-- провозглашал русский поэт Н.А.Заболоцкий, поэзии которого присущ высочайший уровень изобразительности, картинности, наглядности.

На раннюю лирику Заболоцкого сильно повлияла живопись русского авангарда и, в особенности, П.Н.Филонова.

Между тем творческое наследие Филонова и его теоретические взгляды на искусство в настоящее время еще не получили исчерпывающего научного исследования и только находятся в процессе изучения.

Критики (В.Альфонсов, Ю.Лотман, Е.Ковтун, Е.Степанян, Т.Бек. З.Смелкова и др.) неоднократно замечали наличие сходства между живописью и графикой'Филонова и поэзией Заболоцкого, но их труды обыкновенно сводились к определению общих сюжетных мотивов в творчестве Филонова и 3аболоцкого, анализ же общих принципов восприятия мира и преломления их в творчестве почти не производился.

Павел Николаевич Филонов (1883-1941)-- "уникальный художник не только в русском, но и в мировом авангарде" (Е.Ф.Ковтун). Это убедительно показали выставки работ Филонова, прошедшие в Санкт-Петербурге, Москве, Париже, Дюссельдорфе, Вашингтоне.