Через час жутко захотелось пить, а еще через два и есть. Это если не считать, что была ночь, и хотелось спать. Чеслав недовольно посмотрел на обжигающее солнце, висевшее слева. Под ним не поспишь. Если только на другую сторону гряды не переберешься. Там-то всегда тень и прохлада. Хотя еды и воды все равно нет. Чеслав брел, в надежде найти что-нибудь вроде той пещеры, из которой он вышел, которая дала хотя бы укрытие от беспощадного жара, падающего с неба. Еще через пару часов ноги начали заплетаться. Запнувшись о камень, Чеслав растянулся на горячей земле. Лежать было куда приятнее, чем идти, и он не стал подниматься, только натянул на голову рубаху, чтобы не так пекло. Постепенно начало жечь спину, и мальчик перевернулся, подставив солнцу живот. Тот уже давно призывно урчал и новой напасти не обрадовался. Время шло, пустота в желудке ощущалась все острее, не давая дремать. Кожа на животе стала розовой, словно запекалась в духовке. Чеслав шумно вздохнул и сел. Надо было что-то делать, но что? Что он вообще делал все последние месяцы, после того как черноголовые нашли и каким-то образом вскрыли вход в убежище? Последним из взрослых в катакомбах поймали Семена и, оставшись один, Чеслав как робот продолжал делать то, чем они занимались до этого — ставил в коридорах ловушки из старых, пришедших в негодность батарей на какой-то там плазме. Если вырвать у такой батареи маленький квадратик, который дядя Семен называл стабилизатором, она взорвется при малейшем ударе. За то время что он ползал по подземельям в одиночку, не меньше сотни черноголовых подорвались на этих батареях. Но теперь у него не было старого семеновского схрона с батареями и едой, и не было узких ходов, в которых можно спастись. Больше не получится просто повторять, то, что делал дядя Семен. Надо придумать что-то свое. Чеслав огляделся. Что тут можно сделать, если вокруг пустыня? Мама говорила, что здесь до его рождения выращивали разные овощи и фрукты. Не в самой пустыне, конечно, но под грядой все росло. Пока не пришли черноголовые. Мысли плавно перетекли на мать. Когда все случилось, он не успел испугаться, просто бежал со всеми, а потом забился в один из ходов, недоступных для взрослых. Потом, когда он через несколько дней нашел дядю Семена и еще двоих, имен которых он не помнил, он понял, что мама умерла, но в голове это как-то не укладывалось, голова не хотела думать эту мысль. Все это как будто происходило не на самом деле, Чеслав иногда ждал, что вот он проснется, и жизнь пойдет своим, неспешным чередом. Но просыпаться было уже некуда, он остался один и разбудить его могли только черноголовые. Пока что он сам будил их, но теперь кончилось и его везение. Чеслав повел взглядом и вздрогнул, напрягшись. Справа, через марево дрожащего воздуха размеренно двигалась фигура. Присмотревшись, Чеслав расслабился — это шел один из обитателей пустыни, хотя старый Прох говорил, что они на самом деле не из пустыни, а из какого-то очень далекого места. Прох называл их ходящими сквозь стены, он видел когда-то, как один из этих зашел прямо в скалу. Может попросить его о помощи? Прох говорил, они ни на кого не обращают внимания, ни на людей, ни на черноголовых. Просто идут куда-то и все. Но делать все равно нечего.

Чеслав встал и пошел навстречу. Пустынник был около полутора метров росту, весь покрытый темно — коричневыми костяными пластинами, покрытыми пылью и изборожденными мелкими царапинами. На темном лице не было ничего, кроме огромных глазниц, в каждой из которых мог поместиться кулак Чеслава. Глаза, правда, были совсем маленькие, еле заметные точки у переносицы, или того места, где у человека должна быть переносица. У пустынника не было ни носа, ни рта, нижнюю часть лица, как и тело, закрыли пластины, соорудив подобие маски. Несмотря на грозный вид темных доспехов, от фигуры пустынника веяло старостью и безнадегой. Наверное, это от того, что шел он сгорбленный, медленно передвигая ногами, как обычно ходят дряхлые старики.

Чеслав встал на пути пустынника и посмотрел в огромные глазницы. Надо было что-то сказать, но все знают, что они людей в упор не замечают.

— Помоги мне.

Пустынник, сделал неспешный шаг в сторону и побрел дальше. Чеслав повернулся и посмотрел в коричневую спину.

— Помоги мне.

Собственный голос показался Чеславу чужим, последний раз он его слышал, когда просил у Семена новый моток лески. Голос был хриплым и низким, как будто горло забилось мусором.

— Помоги мне.

Пустынник медленно брел, погруженный в свои черные мысли. Чеслав тронулся за ним, больше ничего не прося. Достаточно того, что он не хочет его убить, пожалуй, единственный во всем мире. Пустынник шел к ровной стене гряды, словно не видел ее. Ходящий сквозь стены, подумал Чеслав. Ходящий сквозь стены, повторил он, и в голове всплыла картина их с Семеном тайника. Матрас, прожженный в одном углу, с торчащими из дыры перьями. Коробки с консервами, штабеля старых батарей. Пройти сквозь стену в один из коридоров, а там он доберется до тайника. Чеслав пристроился следом за пустынником, мимолетом удивившись тому, какие чудные следы у его спутника. Никогда не скажешь, что такое оставляют ноги как у человека, а не огромная сороконожка. Стена приблизилась и Чеслав напрягся. Пустынник шагнул прямо в стену, в той не открылось дыры или провала и Чеслав понял, что через секунду останется один. Он схватился за твердое плечо, его дернуло вперед и глаза непроизвольно закрылись. Ничего не произошло, его снова дернуло, пустынник так и шел, словно стена была миражом. Чеслав открыл глаза и отпустил плечо.

Вокруг расстилался белый, как чистая простыня, мир. Снег, вспомнил Чеслав старое название. Мама говорила, с обратной стороны гряды, где всегда темно, вода лежит замерзшая в такое вот холодное одеяло. Чеслав вдохнул холодный воздух и закашлялся. В голове помутилось, а в груди появилась режущая боль. Он еще раз вздохнул, и стало еще хуже. Колени подогнулись, и тело завалилось на ровную ледяную поверхность. Следующие вдохи дались легче, надо дышать около льда, догадался Чеслав, наверху какая-то отрава. Пустынник между тем непоколебимо двигался вперед, и Чеслав пополз за ним. В этом мире оставаться нельзя, здесь вокруг тоже смерть, даже черноголовых не надо. Через минуту такого передвижения руки и ноги замерзли, холод через живот пополз по туловищу. Чеслав дрожал всем телом и стучал зубами, но продолжал ползти, сосредоточившись на темных ногах. Пустынник шел не спеша, и через несколько минут Чеслав догнал его. В пальцах стало ломить от холода, вспомнилось как мать ругала его за то, что никогда не одевает свитер… Он приподнял голову и посмотрел вперёд. Там сверкала ледяная гладь, ровная как стекло. Куда он идет? Он же пустынник, а не морозник!

— Помоги мне! — прохрипел Чеслав.

Пустынник не повернул голову, и мальчик продолжил ползти за ним. Ровная поверхность кончилась, вместо льда пальцы впились в твердую землю, покрытую налетом блестящего инея. Через пару метров прямо в лицо ткнулся распластавшийся по земле бурый кустик, похожий на лишаи, растущие в скалах. От кустика шел дурманящий аромат и Чеслав схватил его зубами. Лишай на вкус оказался пряным, Чеслав разжевал его и проглотил. Ему пришла в голову мысль, что здесь еще есть такие, он поднял голову и тут его начало рвать. Пустынник начал отдаляться, и Чеслав пополз за ним по рвоте, через метр его вырвало еще раз. На несколько секунд животу стало немного теплей, а потом еще холодней чем было. Чеслав понял, что больше он не сдвинется с места. Он посмотрел на тёмно — коричневую спину и достал арбалетик. Деревянная палочка с металлическим наконечником стукнула по костяной пластине и отлетела в сторону. Пустынник словно запнулся и, остановившись, постоял, всматриваясь куда-то вперед. Медленно развернулся и опустил голову. Чеслав смотрел на него снизу — вверх, направив дрожащей рукой разряженный арбалет. Пустынник сделал неопределенное движение рукой и сделал шаг навстречу. Сейчас убьет, равнодушно подумал Чеслав. Пустынник опустил голову еще ниже и Чеслав понял, что маленькие глаза не настоящие. Огромные глазницы вдруг распахнулись, и все залила черная пустота.

Когда удалось разлепить веки, я обнаружил, что лежу под стеной из грубо обработанного песчаника. В ноздри бил резкий запах, вызывавший дурноту.

— Вы, голубчик, меня пугаете, — произнес знакомый голос. — У вашего отца обычно куда спокойней выходило.

Немного подумав (этот процесс тек на удивление самостоятельно, почти не реагируя на мои усилия), я вспомнил, что голос принадлежит инспектору Даверу.

— Здешние запахи доставляют некоторый дискомфорт, — сказал я в пустоту.

Инспектор хмыкнул:

— Вас вырвало. На себя.

Действительно, воняет от моей рубашки.

— Не припомню за собой такого, — сказал я. — Вообще-то я не пью.

Инспектор взял меня за плечи, и мир повернулся на девяносто градусов, приняв положение, к которому я привык.

— Как вы? — спросил Давер.

— В целом неплохо. Если не считать запаха. Но с моим восприятием происходит что-то странное. Знаете, бывает, если сильно отравишься, то в сознании все как бы плывет.

— Я люблю в субботу отравиться граммами тремястами хорошего алкоголя, — кивнул Ференц, — поэтому мне ваше состояние знакомо.