Но я уже и сам видел, как становится алой темная еще пару минут назад кровь, как начинают кровоточить ткани и в сердце, что лежит в моей руке, постепенно возвращается тонус. Я взглянул на осциллоскопы: кривые на них принимали более привычный вид, хотя до нормы было еще далеко. Сердце порозовело, и из швов, наложенных на стенку левого желудочка, тонкой тугой струйкой вдруг брызнула хорошо оксигенированная кровь.

– Увеличивайте перфузию, Зураб! Готовьте желудочки и м-магистрали, и что с приводом? Мне надо, чтобы привод читал его ЭКГ и разгружал миокард, а не просто буцкал в свое удовольствие!

Я разогнул спину и перевел дыхание. Из мощных динамиков, укрепленных на стенах операционной, чуть доносилась торжественно-печальная музыка.

– К-кто поставил Дворжака?
– обернулся я, отыскивая глазами Зяму.

– Вы что, Боринька, - сказал тихо Царь, - забыли, что происходит?

– Он больше всего любил Армстронга? Поставьте "When You Аre Smiling" и сделайте чуток громчее.

Артериальное давление возросло, и кровотечение в ране усилилось. Кровило все: не только операционная рана, но даже интактные поверхности мышц и все закоагулированные мелкие сосуды, стенки рассеченной грудины, смазанной парафином, чтоб не кровила; подкожная клетчатка, словом, все, что было доступно глазу, кровоточило. Мы коагулировали в четыре руки. Из левой операционной перевезли третий коагулятор. Два коронарных отсоса с трудом успевали эвакуировать кровь из грудной клетки, переправляя ее сразу же в аппарат искусственного кровообращения. Привычный для меня красный цвет в операционной неумолимо менялся на бледно-розовый, но и он постепенно исчезал и все поверхности приобретали сероватую окраску.

– Господи!
– Подумал я.
– Нам только не хватает тромбо-геморрагического синдрома перед имплантацией искусственного желудочка.

– Д-девочки!
– Неожиданно нежно для себя самого, обратился я к анестезиологам.
– Готовьте повторное прямое переливание крови, а мы постараемся остановить кровотечение в ране... За вами вся коагуляционная терапия... Не жалейте донорской крови и медикаментов. Вам поднесут из клиники еще.

– Они там в клинике даже не знают названий тех препаратов, что есть у нас, - Горелик лягнул клинических хирургов, находившихся в операционной.

– Где Д-даррел?
– Раздраженно вспомнил я.
– Я же говорил, чтоб с-срочно!

– Она дает наркоз у себя в клинике!
– Дали тоже начала нервничать.

– Далинька! Мы сейчас не должны сердиться друг на друга. Я, надеюсь, вы понимаете это. Мне н-нужна здесь немедленно моя жена. Мне нужен ее клинический опыт, а не ваши мудрые мозги, задроченные мною. На столе врезает дуба Пол, как бы мы его не называли, а за дверью куча родственников, взвинченных и агрессивных. Хотите, чтобы я п-продолжал?

– Машина давно ждет у дверей клиники Даррел.

– Кто это сказал?

– Я, Кэтино.

– Кэтиноша!. З-звони к ней в операционную. Пусть все бросает и едет сюда. Немедля! Я знаю, что у нее ребенок на столе. А у нас кто, с-суй хобачий?!
– я уже кричал, коагулируя и прошивая, прошивая и коагулируя все подряд, забыв, а потом вдруг вспомнив, что надо попробовать остановить развитие тромбо-геморрагического синдрома собственными пальцами, ладонями, головой своей, мозгами, что я умел делать, иногда, и не только останавливать кровотечение, и что в ходе операции я уже готовил себя к этому.

Я напрягся и сильно подумал про Пола и раскрыл хорошо знакомую страницу со схемой-картинкой из монографии своей коллеги по институту "Тромбогеморрагический синдром", изданной много лет назад и увидел вживую, как стали агрегироваться эритроциты в капиллярах, а потом и в мелких сосудах.

– Есть моча, - сказала Дали, проливая бальзам на душу.
– С кровью.

– Ну и п-пусть с кровью, главное, что пошла. Let us attend to the business, gentlemen, - сказал я, немного успокаиваясь и уже зная, что с тромбо-геморрагическим синдромом мы справились.
– Надеюсь, все понимают, что операция не закончена, - и услышал в предоперационной громкий голос Даррел, отдающий команды направо и налево, голос, который нельзя было спутать ни с каким другим. Она вошла в операционную без халата, в джинсах и деревянных сабо, модных тогда, с фонендоскопом на шее и в серой в рубчик солдатской майке с лейблом "US Army", надетой на голое тело. Эти майки ей нравились почему-то, и она постоянно таскала их у меня... Твердые соски бесстыдно торчали сквозь плотную ткань, демонстрируя независимость и нездешность их владелицы.

– Где ты валялась, дорогуша, т-так долго? Опять ловила колобуса? Спросил я и приготовился к отражению атаки.

Она не обратила внимания на мои слова и склонилась к наркозной карте вместе с Дали. Я часто говорил ей про колобуса. Она не понимала, но никогда не спрашивала, что это такое.

– Продолжайтэ, маальчыкы!
– заявила Даррел через минуту.
– Все нээ так очэнь плохо, каак мнэ сказаалы в тэлэфон.

Дав несколько коротких команд анестезиологам, она не смогла отказать себе в удовольствии лягнуть меня при публике:

– Ты, Рыжэнкый, до сых пор и нэ поньял, что нэ анэстэзыолог и не можэш командовать своым дэвкам, как и что положить в вэну. Опэрируй! Анэстэзыологы здэсь нэ за того, чтоб выслушывает твоы упрексы и вытырает пот на лыцо илы поправляет лаампы над столом... Ты всех втравыл в этот экспрымэнт с Полом! Знаешь, что творыт за двээрь?

Это было уже слишком. Я набрал воздуха, чтобы заорать и выставить ее, как вдруг Дали, тонко чувствующая напряженность момента, заявила:

– Гомеостаз нормализуется!