"Он бреется, но рук еще не моет," - вспомнил я чью-то строчку и возмущенно вскочил и, размахивая руками, принялся излагать все, что думал об этой дерьмовой публике с ружьями, которая разбирается в тбилисских традициях хуже, чем наши лабораторные животные, которых принялся перечислять. Мне уже не было страшно. А маленький, покончив с кашлем, снова протянул руку и, взяв виски, молча двинулся к своему столу. Ошарашенный наглой бесцеремонностью дохляка, уходившего с бутылкой и даже спиной выражавшего презрение, я вскочил, опрокинув стул, шумно загрохотавший в наступившей тишине, и бросился за ним.

Мне уже никогда не вспомнить, что я увидел раньше: направленное в лицо дуло автомата этого смешного и страшного человечка, реакция которого на грохот опрокидываемого стула была мгновенной, или пустые глаза Этери, оказавшейся вдруг за столом того третьего. Он небрежно положил ей руку на плечо и что-то нашептывал в ухо, касаясь его губами.

Я услышал шум за спиной и оглянулся: Пол, не обращая внимания на висевшую на нем лабораторную публику, бил высокого по щекам наружной стороной ладони. Высокий не уклонялся и, казалось, испытывал удовольствие. Я не стал возвращаться и останавливать Пола. Я знал, что это невозможно и двинулся прямо на автомат, понимая, что тот не выстрелит в лицо. Потом я почувствовал, как в меня проникает Этери, и путая языки и образы, кричит, раздирая внутренности и останавливая дыхание: "Прекратите это пижонство, БД, и немедленно уходите! Эти парни пришли сюда пострелять! Они сейчас начнут!"

"Господи!
– подумал я.
– Какое благородное лицо. Вылитый Христос."

Парень с лицом Христа стоял передо мной, опираясь одной рукой о плечо Этери, а другой медленно вынимал из-под рубахи пистолет и, вынув, уперся им в мой лоб.

"Бытие только тогда и есть, когда ему грозит небытие," - вспомнил я Достоевского. Между тем голос Этери кричал, раздирая черепную коробку:

– Уходите, БД!

"Куда идти теперь, дуреха? Я не могу сделать и шагу, - подумал я, каменея.
– Сейчас, в соответствии с физиологическими законами, от страха начнут раскрываться сфинктеры и из меня потечет моча."

Я не видел, что творится за спиной, но там было тихо. В голову лезла всякая ерунда и, не найдя ничего лучшего, я заявил, ни к кому конкретно не обращаясь:

По-моему Ленин впервые сказал, что всех талантливых людей следует расстреливать, потому что в них источник социального н-неравенства. Я никогда не принимал на веру заявлений классика марксизма-ленинизма и, надеюсь, хотя бы в этом вопросе найти понимание с вами, коллеги...

Никто и не подумал улыбнуться.

Третий заговорил, все более возбуждаясь звуками собственного голоса. Он не смотрел мне в лицо и не смотрел на людей за моей спиной.

"Он обращается к Господу, - подумал я, - или к Гамсахурдии," - и внезапно понял, что все мы обречены на заклание, потому что оказались в этой хашной, где мысль о близкой смерти кажется такой же нелепой, как охотничье ружье на стене девичьей спальни.

"Третий акт, - решил я.
– Вряд ли это будет стук топора за сценой. Сейчас выстрелит ружье..."

Сбоку возник Пол и медленно направился к нам, что-то крича на ходу по-грузински.

– Что еще случилось?
– подумал я и увидел, как Пол медленно протягивает руку к пистолету, приставленному к моему лбу, а высокий нажимает на курок. Раздался выстрел, сильно запахло порохом. Я понял, что уцелел. Все мое существо ликовало, наслаждаясь не столько дарованной жизнью, сколько осознанием собственной физиологической целостности.

– Я жив! Я не струсил перед этими сукиными детьми с ружьями!
– Громко кричал я, не понимая, что кричу.

– БД, - прорвалось ко мне, - они, похоже, попали в Пола!

Но я не мог остановиться, и в крике моем смешались радость сознания, что уцелел, нестерпимая боль предчувствия случившейся беды, чувство вины, горечь прощания с устоявшимся укладом, принципами, привычками и всем тем, чем я жил эти почти счастливые годы. Я замолчал и повернулся: на полу на спине лежал Пол, неудобно подложив руку под голову. Я сразу успокоился:

– Он всегда так с-спит, когда пьян, чтобы не растрепались волосы, которыми прикрыта лысина. Горелик! Поднимайте его.

– БД, - шепотом сказал Горелик, - он, похоже, мертв.

Теряя от страха сознание, я встал на колени, и расстегнул рубаху, пытаясь найти место на груди или животе, куда вошла пуля. Где-то в самых кончиках пальцев я почувствовал надежду на то, что все это ерунда и никакой пули нет. Это шок или обморок, или что-то еще, думал я, забыв, что врач и что Пол просто так никогда не ляжет на пол, даже если очень пьян.

– Я н-не нахожу входного отверстия, - сказал я с надеждой, - и тут моя ладонь ощутила липкий ручеек на грязном полу. Увидев кровь, я забыл все ужасы этого майского утра и начал действовать, отдавая распоряжения сотрудникам, которые сразу втянулись в привычный ритм исполнения команд.

– Он жив!
– Твердо произнес я, стараясь убедить себя, поднимая рукой веки Пола и держа вторую на сонной артерии.
– Грэг! Д-дышите ему в рот. П-позже вас сменят. Если Горелик в течение получаса обеспечит готовность операционной, всех приводов, всех систем слежения, кардиосинхронизаторов, двух-трех искуственных желудочков сердца с наборами магистралей, не меньше двух литров донорской крови, у него, как у меня, вторая, резус-положительная, аппарат искусственного кровообращения, - я на секунду остановился, пораженный тем, что перестал заикаться, - мы его спасем!