– Как с гомеостазом, Дали?
– повернулся я к анестезиологу.
– О'кей. Отключайте кардиоплегию. У меня все готово. П-пускайте привод. Частота сокращений не больше 60 в минуту. С-согревайте!

Желудочек работал вовсю. Сердце начало мощно фибриллировать. Густой, ярко-алый свет был разлит по операционной...

– Дефибриллятор! Все от с-стола! Минимальный разряд в триста вольт! Нет! Стойте! Я сам, - сказал я и прикоснулся пальцем к миокарду, и понял, что мы свое дело сделали: сердце сейчас запустится без дефибриллятора и будет прилично работать. Остальное сделает искусственный желудочек. Включайте магнитофон! Сколько времени мы ковырялись, Дали?

– Час, семнадцать с момента кожного разреза. В Хьюстоне меньше, чем за два не управились бы!
– Дали цвела розовым цветом.

Отключайте г-газонокосилку!

Я понаблюдал пару минут, как работает сердце, и скомандовал:

– Баста! Зашиваемся. Всем спасибо. Д-дарелл! Обнимемся дома... П-постараюсь поймать тебе колобуса вечером.

Через двое суток Пола перевели на вспомогательную легочную вентиляцию. Он не приходил в сознание, хотя гемодинамика была просто потрясающей для человека, пробывшего больше часа в состоянии клинической смерти вне госпитальных стен. Самописцы прилежно продолжали мониторинг с помощью катетеров, электродов и датчиков, навешанных на него, и я подумал автоматически, что этого материала хватит на несколько диссертаций.

Желудочек работал третьи сутки. Я ни разу за это время не был дома, не принимал душ, не брился и от меня пахло, как от Гиви. Большинство лабораторной публики делало то же самое. Они все забыли про наступившую свободу и новую власть, обещавшую каждому грузину по паре девок, по большому бесплатному пирогу каждый день и по такой же большой бутылке вина, и проводили все время в операционной, откуда не стали забирать Пола, переложив его на функциональную кровать.

Я просиживал возле него часами, пытаясь по энцефалограмме, кривым давления и ЭКГ, по зрачкам, по кучам лабораторных анализов спрогнозировать ход дальнейших событий. Пол молчал и не реагировал на звуки.

Было далеко за полночь. В операционной привычно копошилась публика, контролирующая соковыжималку, регистраторы, катетеры, перекладывающая и протирающая его, чтобы не было пролежней и пневмонии. Сновали лаборантки, санитарки. Чарли Паркер тихонько выдувал на своем саксофоне "My Melancholy Baby". Я задремал возле него, сидя на стуле, и почувствовал, что Пол приходит в себя: раздался посторонний звук или стон...

– Пол!
– Склонился я к нему, поднимая рукой веко.- Пол! Хватит валяться! Вставай! Все х-хорошо! Ты в порядке, парень! Ты п-поправишься скоро! Ты в Лаборатории. Слышишь? Я Борис!

Я кричал, а публика побросала дела в операционной и толпилась возле кровати.

– Пол, с-сукин сын! Открой глаза! Мы все тебя любим! Давай! Открывай! Я тряс его за плечи.

Пол молчал. Заросшее седой щетиной лицо делало его похожим на Хемингуэя. Я всматривался в него, стараясь отыскать гримасу боли, но лицо было удивительно спокойным. Публика тихо разбрелась, вернувшись к своим занятиям и вдруг он что-то сказал.

Тихо!
– заорал я.
– Выключите звучалки! Пол! Повтори, парень, что ты с-сказал только что! Повтори, п-пожалуйста!

Все замерли, ожидая чуда. Он опять шевельнул губами.

– Б-о-о-о-о-и-и-и-а-а-а!
– промычал и затих.

– Говори, Пол! Говори!
– Кричал я, с трудом удерживаясь, чтобы не трясти его.

– В-ы-ы-ы-и-и-т-и-и и-и-и-о-о-д-д-т-т...

– Что?! Что ты с-сказал?!

Я почти прижал ухо к его губам. Пол молчал, но я уже знал, что он сказал, и мне стало страшно... и одиноко... Сначала Этери. Теперь Пол. Я повернулся к публике:

– Он с-с-с-сказал, чтобы я выключил привод. Он хочет, ч-ч-чтобы мы д-д-д-дали ему умереть...

Утром Полу стало лучше. Он открыл глаза с хорошими зрачки. Я начал забывать про ужас прошлой ночи и решил на пару часов съездить домой, потому что чувствовал, как слипаются от грязи хромосомы.

Я стоял под душем и наслаждался твердыми струями, смывающими пот, страх и страдания последних дней. Дверь ванной отворилась и я увидел белое лицо Даррел.

"Он умер," - сразу подумал я, ожидая, когда она, наконец, заговорит.

– Горыыт ваш ынстытуут!
– Сказала Даррел.
– Толко что звоныл. Из окон выден сыльный болшой пожаар с огнями.

– К-какой корпус горит?
– крикнул я, выбегая из ванной.

– Нэ знаю... Куда бэжыт голый! Позвоны лабраторью!

Я вышел на балкон, с которого в хорошую погоду без бинокля были видны не только институтские корпуса, но, покрытые снегом даже в августе, вершины Эльбруса, где начинался мой роман с Даррел, которую тогда звали Гердой. Над лабораторным корпусом стоял густой черный дым...

Я не помнил, как доехал до института. Все пять этажей лаборатории горели так, что пожарные не могли приблизиться к зданию, а струи воды, мгновенно испаряясь, лишь усиливали бушующее пламя.