– Отойдем в сторонку, дуреха! Теперь давай! П-подними маску.
– Я согнул колени и теплая обжигающая жидкость заполнила рот. Сделав глоток, я выпрямился и спросил Кэто:

– Где ты взяла эту г-гадость?

– 40 градусов, БД, батоно! Как обычно. Я развела глюкозой, но не успела охладить...

Когда я вошел в операционную, чувствуя себя миссионером, которого собираются сьесть аборигены, публика завершала вскрытие грудной клетки. Они работали двумя коагуляторами, рассекая грудину, и в воздухе стоял густой запах горящих костей и мышц. Я потеснил ассистентов и, отведя легкое, сразу увидел обширную пулевую рану левого желудочка, заполненную тромбом, почти не кровоточащую. Я потрогал сердце: оно вяло сокращалось под рукой.

– К-какой, к черту, может быть выброс у такого с-сердца. Он просто не реализуется, - размышлял я вслух, а руки привычно работали, ушивая дыру в сердечной мышце, предварительно обрезав ножницами размозженные ткани. Ассистенты, вышколенные многолетним тренингом, знали без слов, что и как надо делать, чтобы я чувствовал себя комфортно у стола.

Вскоре все в операционной приняло хорошо знакомый мне красный цвет благополучного течения операции. Я называл его the master red calour of Experimental Cardiosurgery. Красный, как дорогое грузинское вино, как цвет артериальной крови, циркулирующей в системе искусственного сердца и прочей операционной "бытовой технике", он вытеснил когда-то привычный для меня в Свердловске школярский зеленый, и сразу появилась уверенность, и слабая надежда стала на глазах трансформироваться в будущий успех...

– Подключаем аппарат искусственного кровообращения: самые большие катетеры в обе полые вены и такую же толстую канюлю в аорту... Зураб! Очень п-плавно выходите на режим, чтобы не п-перекачать его и держите давление не ниже 60.

– Нет периферического сосудистого сопротивления. Если появится - мы на коне!
– заверил меня Зураб.

– П-периферическое сосудистое сопротивление обычно появляется с возобновлением адекватного кровортока, Зураб... даже у коней... И помните, сказал я, чтобы что-то сказать, потому что публика сильно нервничала, лошадь - единственное животное, в которое можно без последствий забивать гвозди...

Услышав взрыв смеха, я приободрился и продолжал:

– Н-надеюсь, гормоны, антиоксиданты, -б-блокаторы и прочий драгз вы ввели.

– Работайте, БД и не обижайте публику, - привычно начал поучать меня Зураб, который вместе с Гореликом и двумя лаборантками расположились за моей спиной, прижимая к операционному столу то аппаратом искусственного кровообращения, то приводом искусственного сердца - бытовой техникой, как я называл их. Справа меня теснил своим большим животом Грегори. Слева стоял маленький столик с несколькими моделями искусственных желудочков и соединительными магистралями. Напротив старались два других ассистента; две операционных сестры стояли в ногах. Два анестезиолога и девки-анестезистки поддерживали вентиляцию легких и весь его метаболизм, контролируемый целой кучей датчиков, имплантированных в ткани, введенных в магистрали аппаратов и надетых на пальцы.

Два врача, функциональных диагноста, возились с мощными многоканальными самописцами, на которых регистрировались в непрерывном режиме все параметры жизнедеятельности оперируемого организма. Два инженера следили за состоянием регистрирующей аппаратуры и датчиков, и работы им всегда хватало. Лаборантки и санитарки, каждая из которых знала свое место и дело, молча копошились возле стола и по углам. Биохимическая, биофизическая и гематологическая лаборатории исследовали его кровь, мочу, выдыхаемый легкими воздух... Я подумал, что все мы, не сговариваясь, перестали называть Пола по имени.

– Кто он сейчас для нас?
– спрашивал я себя и не находил ответа. Хорошо знакомый пациент, непривычная экспериментальная модель или традиционное для всех нас очередное экспериментальное животное, к которому я и мои сотрудники всегда относились так, будто к столу привязан самый близкий и дорогой человек?

– Оставьте лед т-только на голове. Как энцефалограмма, Далинька? спросил я толстуху-анестезиолога, и сердце остановилось в систоле в ожидании ответа. Дали начала нервно разбирать плотную стопку энцефалограмм, будто не видела ее целый год.

– Д-дали! Не тяните. Кривые на мониторе. Поглядите, пожалу...

– Там изолинии во всех отведениях, БД, - перебила Дали и даже под маской было видно, как сильно она покраснела. Это могло означать, что мозг умер или близок к этому, или они опять перепутали электроды.

– Этери? Проверьте электроды!
– заорал я, совершенно забыв, что случилось этим утром. Публика не стала комментировать крик, но кто-то из мальчиков-инженеров пощелкал тумблерами энцефалографа и принялся под простынями перекалывать электроды в его голове.

– Горелик! Свое дело я сделал. В грудной клетке сухо.

– Начинайте новое, БД!
– Нагло заявил он.
– Вы всегда твердили, что организм млекопитающих чрезвычайно пластичен. Давайте поверим в это и сегодня.

– Я не могу продолжать, пока вы хоть на самую малость не сбалансируете г-гомеостаз.

– Гомеостаз за последние пять минут начал двигаться в хорошую сторону и на энцефалограмме появилось что-то, похожее на зубцы. Мочи только нет, сказала Дали.

– Не говорите красиво, Далинька. Называйте цифры. Мочи пока и не будет. Разве вы не помните, сколько времени он прожил без давления?