Любимой книгой Росселя были "Три мушкетера". Причем он никогда не обращал внимания на меркантильность и тщеславие героев (в отличие от его детского приятеля Пашки) - Феликса занимали приключения, благородство, красота, изящество и прочие нематериальные ценности, не хватало только описаний приемов, техники боя. Книжку эту Россель полюбил еще в раннем детстве, когда жил в Нюрнберге, по ней и научился толком читать, постепенно продираясь через колючий кустарник незнакомых слов.

А потом были игры во дворе северного города. Разумеется, в мушкетеров. Пацаны упрашивали мам и пап делать им плащи, шляпы, деревянные шпаги. Потом перешли на железные, из арматуры, тайком от родителей.

Был у Феликса товарищ, Пашка, по кличке Дракон, - года на три-четыре старше Росселя, - вредный и завистливый. Стоило Феликсу выйти во двор в новой шляпе или с какой-то особенной шпагой, через несколько дней у Пашки оказывалось то же самое, ну, то есть почти - очень похожее.

Россель обожал грызть орехи, у него это хорошо получалось - передние зубы у Феликса были большие и крепкие: после того как Пашка случайно ему их выбил, ему вставили новые, чуть больше чем надо. Дракон орехи ненавидел, потому что сломал об орех зуб в раннем детстве и чуть было не умер. Но через несколько недель после того, как Дракон узнал о любви друга к орехам, он снова их полюбил.

Иногда казалось, что Пашка и мушкетерское-то все любит, потому что хочет не отставать от Росселя, который, понятное дело, звался во дворе Д'Артаньяном и был прирожденным героем.

Со временем появилась у юного мушкетера своя Констанция Бонасье. Это была Маша Штальбаум из соседнего двора, тонкая черноглазая девочка с большой нотной папкой - Маша училась играть на виолончели и почти не гуляла во дворе.

Смысла нет рассказывать подробности этой детской любви. Феликс ни разу не поцеловал девочку, хотя он и она смотрели друг на друга так однозначно, что можно было предполагать самый счастливый исход, несмотря на то, что лет им тогда было по двенадцать-тринадцать. Разумеется, взгляды юных влюбленных, их редкие совместные прогулки и застенчивое держание за руки не ускользнули от Павлика Дракона, который хоть и злой был чувак, но неглупый...

Однажды Феликс вышел гулять поздно - вообще не собирался, уезжал с родителями за город. Но вернулись чуть раньше, и Феликс все-таки вышел. Как раз в это время Маша обычно приходила из музыкальной школы, и Феликс решил, что если встретит ее сегодня, то обязательно признается в своих чувствах. Маши все не было. Феликс решил, что она вернулась раньше.

Побродив еще немного по двору со шпагой, он никого из пацанов не нашел - наверное, разошлись по домам. Вряд ли кого-то отпустят так поздно, решил он. Надо было идти домой. И надо было. Так нет, захотел Феликс посмотреть на крыше, нет ли кого-нибудь там.

Путь лежал через чердак. Пробираясь темным коридором, Феликс нащупал в кармане связку ключей. На ней вместе с ключами от квартиры висел ключ от чердачной двери. Точно такой, как у Пашки. Чердак был частью их игр резиденцией мушкетеров.

Феликс повернул ключ в замке и осторожно открыл хорошо смазанную дверь. Ему показалось, что в полутемной глубине кто-то есть...

Маша стояла на коленях, судорожно вцепившись тонкими пальчиками в ажурную спинку кровати, которую Феликс и Пашка как-то вместе приволокли на чердак; кисти рук девочки были крепко привязаны к никелированной перекладине грубой ворсистой веревкой.

Маша глухо стонала, как сломанная кукла, говорящая "Мма-мма"; нижняя часть ее лица была туго перевязана замасленной тряпкой, а верхняя блестела от пота и слез. Маленькие острые грудки мелко вздрагивали в такт движениям тела; в наготе девочки не было ничего возбуждающего, как не бывает этого в пластмассовой наготе детской куклы.

Судя по закатывающимся глазам и обреченному выражению лица, Маша готова была вот-вот умереть или лишиться сознания, ибо только это и оставалось у нее, чего еще можно было лишиться. Позади, утопая в тени чердачной балки, резко двигал бедрами, кряхтел, сопел, грубо мял рукой безвольные детские плечи и трепал влажные волосы некто безликий.

В тот момент, когда девочка вдруг забилась, как пойманная птица, и, сморщив лицо, стала скулить в кляп от особенно сильной боли, Феликс очнулся и с диким воем, выставив перед собой шпагу, ринулся в бой.

Впоследствии он мало что помнил ясно, только обрывки: девочка с каким-то почти незнакомым взрослым лицом и мутными от горя глазами, в которых медленно тает еще живая незнакомая боль, - голое тонкое существо с растрепанными волосами оседает на покрытый нотными листами панцирь кровати, пытается спрятать лицо за связанными крест-накрест руками; Пашка Дракон со спущенными штанами и торчащим стрючком ухмыляется победной улыбкой, которая постепенно сходит с лица, а в глазах появляется суета... Что было потом, Феликс забыл надолго.

Он очнулся в больнице, у него ничего не болело.

Через короткое время Россели переехали в Москву. Там Феликс долго лежал в клинике, а когда вышел, детство казалось далеким и фальшивым, как любовь во сне.

Из младых лет он помнил, собственно, только военный городок в Нюрнберге, где они жили семьей, потому что отец там служил. Из привязанностей постепенно вернулись только книга "Три мушкетера" и страстное желание фехтовать. Родители, подумав, нехотя согласились, и Феликс поступил в школу европейского классического фехтования.