– Не думаю, что в этой цыганской кибитке есть кондиционер, – добавил Кен, – сегодня обещали до тридцати градусов жары.

Заняв место напротив него, Эрин отхлебнула кофе, и горячая жидкость обожгла ее болезненно-чувствительные губы. Она не станет извиняться перед Денни за то, что не позволила ему зайти так далеко. Секс только помешал бы ее решению не обижаться больше на него, а она и Денни, связанные Тимом, имели друг перед другом определенные обязательства. Она не могла просто выгнать его, сделав вид, что он совершенно безразличен ей, хотя на самом деле это не так. Она не могла жить с ним, вернее, просто спать с ним, поправила себя Эрин.

– Как только я дочитаю, – сказал Кен из-за газеты, – я пошлю Тимми к нему. К полудню их с Люком уже не должно быть на ранчо.

На протяжении нескольких недель она мечтала увидеть красный свет задних огней его машины, но сейчас, когда он собирался…

– Ты, кажется, не рада.

– Конечно же, рада. – Замечание Кена заставило ее покраснеть, и она поднялась из-за стола под предлогом, что хочет приготовить тосты, не желая, чтобы он увидел ее глаза. – Что может быть хуже, чем экс-муж…

В этот момент дверь отворилась, и Денни с заспанными глазами, одетый в одни только джинсы, остановился на пороге.

– Продолжай. – Взгляд Денни был прикован к руке Эрин, на которой не было кольца.

Повернувшись к рабочему столу, она нажала на кнопку тостера.

– Я хотела сказать…

– Могу догадаться. – Зевая, Денни подошел к холодильнику, достал апельсиновый сок и стал пить прямо из стеклянной банки.

– Фу, до чего противно, – буркнул Кен.

– В половине седьмого утра я всегда противен, тебе следовало бы об этом помнить. И тебе тоже, – взглянув на Эрин, напомнил он и ей. – Раз уж ты здесь, не плеснешь ли мне кофеина? – Он отвернулся от нее. – Быть может, если я как следует напьюсь, у меня во время поездки не будут закрываться глаза. – Он прошел мимо Эрин и уселся за стол.

– Денни, – начала она, – Денни, мне нужно…

– До девяти часов мы уберемся с твоей дороги, – добавил он, словно слышал и недавнее замечание Кена.

Поставив перед ним кофе, Эрин взглянула на густую темную шевелюру Денни и подумала, что, пожалуй, ей бы хотелось, чтобы у него была лысина, или толстеющий животик, или что-нибудь еще отталкивающее во внешности; тогда она могла бы подавить в себе жажду, которая пробудилась в ней прошлым вечером, избавиться от физического влечения, которое испытывала к нему даже сейчас.

– Пусть это будет половина девятого, – сказал Кен, – и я подброшу тебе на бак бензина. – Он с шумом отодвинул стул. – Если нужно помочь тебе погрузиться, дай мне знать, предложение остается в силе.

Дверь за ним захлопнулась, и в кухне воцарилась тишина.

– Он не в себе. – Эрин прикусила губу. – Он не соображает, что говорит.

И снова тишина. Эрин отвернулась к рабочему столу, а когда опять повернулась, то увидела, что Денни смотрит на нее потемневшими грустными глазами.

– Отлично соображает. Зачем убеждать меня в обратном? Он говорит это с тех пор, как погиб Трев; и отец, если бы был жив, сказал бы то же самое.

Денни говорил так, будто это совсем не трогало его, но Эрин уже и прежде слышала этот тон, видела это напускное безразличие. Видимо, среди ночи в нем проснулась гордость, и теперь он не собирался с готовностью принимать ее оправдание.

– Денни, – заговорила она запинаясь, – я очень сожалею о том, что произошло вчера в фургоне.

– Я сожалею, – он снова взглянул на ее руку без кольца, – что обошлась с тобой не слишком хорошо. Ты ведь это хотела сказать?

– Да, – призналась она, – но я…

– А как же сегодня утром?

– Я правда имела в виду… совсем не то. – Она потерла осиротевший палец, показавшийся ей непривычно голым. Причем чем дольше Денни смотрел на него, тем больше усиливалось это ощущение. – Кен просто сказал…

– Милый отчий дом. Неудивительно, что я никогда особенно не скучал по нему. – Но его глаза говорили совершенно обратное, и все из-за ее бездумного, легкомысленного замечания Кену.

Эрин не стала ничего говорить, не желая задевать гордость Денни, который пристально всматривался в нее, как будто старался запомнить ее босые ноги, простые, старенькие шорты, майку на бретельках… и ее лицо. Эрин чувствовала, как он борется с собой, чтобы еще раз не взглянуть на руку, где раньше было кольцо.

– Эрин, кого и в чем ты пытаешься убедить? – спросил он, отодвигая стул. – Кена? Меня? Или себя? – Открыв дверь, он задержался на пороге. – Позволь мне сказать еще кое-что, для меня это важно. Не пытайся удержать Тима от встреч со мной следующим летом или в оставшееся время этого года, где бы то ни было.

– Денни, я никогда не говорила…

– Твои тосты подгорают, – бросил он ей и захлопнул за собой дверь.

Эрин зажмурилась, ей показалось, что слова застряли у нее в горле, как горелый хлеб, который она вытаскивала из тостера. Сколько раз можно извиняться? Ведь то, что он уезжает, это к лучшему, потому что, останься он еще, ей пришлось бы в наказание надеть небезызвестную власяницу и возненавидеть себя.