Внутри меня разлилась истома от понимания того, как лапка распустила пальчики и вцепилась в «Геленваген» мертвой хваткой.

Мерцалов понимает, что я делаю. И если он сейчас даст команду пилоту уйти влево, я погибну.

– Сукин ты сын!! – слышу я в наушниках. – Срежь «кошку»!..

Я слышу хруст своих зубов.

Три узла в одном, развязать которые сейчас может только нож.

Представляю глаза Мерцалова, который сейчас видит, как я срезаю себя с фала и крепко держу трос «кошки».

А ты как думал? Не по одному тебе война прошлась, старик…

Пока я спускаюсь, моя жизнь в руках пилота «вертушки».

Я не слышу, что он говорит, но представляю, как если бы он спускался на джип вместе со мной. Самое частое слово в его речитативах – «мать». Ему нужно повторять все действия водителя «Мерседеса», но реагировать ему приходится только после того, как начинают наступать последствия.

Но пидор в «мерине», похоже, не соображает, что происходит. Он даже не видит торчащую и натянутую как стрела веревку за своей спиной. Он гонит последние в колонне машины по МКАД и занят этим полностью, как колли, бегущая позади отары и направляющая баранов вперед своей злобой.

– Срежь веревку, Саша… – шуршит в наушниках голос Мерцалова. – Я утащу тебя…

Он утащит, я знаю. За ним не заржавеет. Когда в Чабанмахах нашу колонну зажали, он шесть человек вытащил. Обгорел весь, как упавший в ад ангел, но выволок.

Но все дело в том, что я как раз не хочу, чтобы меня куда-то утаскивали. Больше всего сейчас я хочу оказаться на крыше этого «Мерседеса». Вцепиться ногтями в те выступы, в которые цеплялся Касьяненко. Чувствовать то же, что и он. Да только не слушать команды сверху, погубившие его.

Ударив по стволу автомата, я опустил его почти вертикально.

Прижал пальцем спусковой крючок, и люк джипа изменил вид. Пули пробили пластик, нарисовав на нем три мохнатые точки. А больше мне и не надо. Скинув с плеча автомат, я быстро привязал ремень к веревке. Утаскивай, Мерц…

Я даже не буду вынимать из ножен на голени нож, я тебя удавлю, сука, голыми руками.

Выждав, я разжал пальцы, трос затрепыхался на ветру, как нитка, и ноги мои, с хрустом ломая пластик люка, вошли внутрь салона…

Он не ждал именно такого появления, но поскольку был готов ко всему, ровно прокричал что-то, и я услышал свист железа, трущегося о жесть. И в следующее мгновение в лицо мне полетела какая-то палка. Отбив ее рукой, я хотел схватить убийцу за шею и поблагодарил себя за то, что все-таки помедлил с исполнением. То, что я только что отшвырнул от своего лица, были те самые ножны, из которых вынималось железо. Тонкая заточенная полоска металла, хищно сверкнувшая на солнце, клюнула бы меня в глаз, не качни я головой в сторону.

Я никогда не видел таких заточек. В локоть длиной и отточенная, как игла, она без труда вошла бы и в фанеру, и в масло. Его преимущество заключалось в том, что этой пикой он мог орудовать наугад, и шансы на успех были высоки. Джип – слишком тесное место для выяснения отношений с человеком, таящим надежду проколоть тебя холодным оружием.

Я имел выгоду лишь в том, что он вынужден был сидеть спиной ко мне. Но скот так быстро и ловко шил своей иглой пространство за собой, что я едва успевал уклоняться.

Через секунду ко мне пришло понимание простого факта. Если он хотя бы раз оторвет взгляд от дороги, чтобы посмотреть на меня, я – труп. Он двинет заточкой уже не вслепую, а запустит ее по верному пути. И чем бы я ни закрывался, шило пройдет сквозь любую преграду. Он насадит меня на это жало, как бабочку.

Кажется, то же самое понял и он.

И когда он резко посмотрел назад, чтобы увидеть меня и наконец нанести точный удар, я понял, что это тот самый единственный шанс, что дается раз в жизни.

Я выбросил вперед руку и изо всех сил ударил его по правому глазу. Касательная пощечина силой в одну килотонну. От таких ударов лопаются глазные яблоки, но мне достаточно было просто сбить его с толку.

Он заорал, как ошпаренный в бане мужик, и схватился свободной рукой за глаза.

Джип рвался вперед никем не управляемый…

А мне было уже все равно. У нас с ним все равно бы ничего не получилось. Мы бы уже никогда не полюбили друг друга, он не остановил бы машину, и мы бы не вышли на травку, чтобы перекинуться словами признания.