— Михаил, ау. Ты мне ответишь?

— Да, что-то задумался, — извинился Михаил. — Не волнуйся. Просто на работе проблемы, это не касается напрямую меня.

— Не волнуйся! Просто не волнуйся! Отлично! Ты мне врёшь прямо в глаза. Ты явно в чём-то замешан. И весь этот интерес к матери, к тебе — тоже связан с твоим Институтом, с собранием фриков, которые занимаются какой-то мистической ерундой.

— Откуда тебе знать? Ты там даже ни разу не была.

— Потому что даже звучит бредово. И я помню этого твоего Мэрлина с выставки. Ну фрик же!

— Успокойся, тебя опять понесло, — как можно спокойнее сказал Михаил.

— Ой-йо-йей, — демонстративно вздохнула София, заткнула уши и удалилась в другую комнату.

— Опять понесло! Ты уходишь непонятно куда, когда хочешь, приходишь непонятно когда. У тебя там какие-то дела, о которых я почти ничего не знаю, и теперь к нам приходят какие-то комитетчики, которые ведут себя как полицейские, допрашивающие преступника!

— Ты что, мне совсем не доверяешь? Я не совершал никаких преступлений.

— Тогда почему они приходят в наш дом, а ты позволяешь им тут расхаживать и досматривать его, как будто это обыск, если ты ни в чём не виноват?

— Обыск — это когда выворачивают все шкафчики и устройства. Они же ничего не трогали — не стоит утрировать.

— Да ты видел эту змею! — вскрикнула Анна на грани истерики. — Она же издевалась! — почти пронзительно добавила она. — Надо мной издевалась! — её голос сорвался на крик. — А ты просто смотрел. Фу!

— Что ты от меня хочешь?

— Чтоб ты был честным и заботливым мужчиной! А ты ведёшь себя как хитрый лис и обманываешь меня. Обманываешь — я чувствую!

— Тебе не кажется, что тебе бы следовало принять мою сторону, а не винить меня в непонятно чём, будто я плохо отношусь к тебе! — сдержанно сказал Михаил.

— Хах! Велика ли честь! Ты постоянно думаешь только о себе. А мои чувства тебе безразличны! Ты понимаешь, какой это стресс!

— О да, я прекрасно понимаю, какой это стресс. Допрашивали-то меня, — сухо заметил Михаил.

— Ну, видимо, есть за что!

— Это пустой разговор, — резюмировал Михаил.

Внутри него кипела обида. Он ничего не сделал такого, что стоило бы таких суждений и ранящих его слов. И всё же снова и снова испытывал чувство вины, каждый раз, когда она так поступала. Он не мог раскрыть ей подробности, не ожидая понимания — скорее осуждения.

— Мне нужно во всём разобраться и отъехать по делам, — наконец сказал он.

— Ага, и как всегда бросить меня здесь одну! Ты постоянно убегаешь: то в свои дела, то в свои размышления. Ну что ж, беги, куда там тебе опять надо, — выпалила Анна.

Михаил не стал отвечать. Он знал, что этот спор можно было вести вечно и всё равно остаться виноватым, какими бы словами он ни пытался объясниться. Он активировал «Окулус» и вызвал такси до Института, выйдя из дома сразу после вызова, чтобы не продолжать бессмысленную ссору.

— Все твои слова — просто оправдания! — бросила ему вслед Анна.

Но Михаила это не остановило.

У ворот Института Михаила никто не встречал. Он уже не удивился этому и, не теряя времени, приложил руку к домофону, позволяя системе считать отпечатки пальцев. Калитка с лёгким щелчком открылась, пропуская его внутрь.

Территория Института изменилась. Октябрь оставил на ней свой след. Аллея, по которой он шёл, была усыпана опавшими золотисто-красными листьями, шуршащими под ногами. Кроны деревьев поредели, обнажая тонкие ветви, замирающие в сыром, прохладном воздухе. Где-то в глубине сада, у знакомой стеклянной беседки, колыхались на ветру увядшие стебли растений.

Фонари вдоль дорожки ещё не горели, но их матовые стёкла отражали тусклый свет облачного неба. Проходя мимо знакомого уголка для занятий рукопашным боем, Михаил посмотрел на грушу, слегка раскачивающуюся от ветра. Она напомнила ему о Скалине, которого он давно не видел, и о собственных тренировках, заброшенных в последние недели. Михаил криво усмехнулся: следовало бы снова начать заниматься, особенно теперь.

Пруд, где в тёплые месяцы отражались кроны деревьев, теперь выглядел спокойным и слегка тусклым под серым небом. Его поверхность покрывали опавшие листья, тихо покачиваясь на воде. Мостик через него, казавшийся прежде лёгким и нарядным, теперь смотрелся более задумчиво, окружённый осенним безмолвием.

Шагая по знакомой дорожке к зданию Института, Михаил ощущал, как глухая тяжесть после утренней ссоры оседает на плечах. Осенняя тишина двора, сырой воздух и потускневшие краски словно усиливали это чувство. Всё вокруг будто подсказывало: лёгкость ушла вместе с летом, уступив место чему-то более тяжёлому и неотвратимому и с этим чувством он вошёл в гостиную Института.