Абсолют — это не истина и не цель. Это то, что не может быть осмыслено, потому что осмысление требует различия. А в Абсолюте нет различий. Там нет ни субъекта, ни объекта. Нет наблюдателя и наблюдаемого. Это состояние чистой потенциальности, до-форма, в которой исчезает само представление о пространстве, времени и индивидуальном «я».

В материалах, связанных с «Процессом Врат» и прочими системами расширенного сознания, Абсолют описывается как бесконечное, разумное единство — источник всего сущего, не имеющий ни начала, ни конца. Его невозможно воспринять в дуальной логике, потому что он включает в себя всё: как свет, так и тьму; как покой, так и движение. Но одновременно — он вне этих категорий.

В Абсолюте невозможна даже тень свободы, потому что исчезает сама возможность различения, а значит — невозможна и игра. Всё, что мы знаем как «опыт» или «сознание», исчезает в нём как волна, растворяющаяся в океане. Это не финал, это вне категорий конца или начала. Это предел, к которому ничто не может подступиться, не потеряв себя полностью.

Потому нет смысла искать абсолютного контроля над ситуацией. Есть смысл лишь в том, чтобы расширять степень своей свободы — той самой, у которой нет предела. Главное — понять правила, а для этого в них нужно верить.

Михаил решил последовать рекомендации Лилит. Он будет действовать на веру. Как бы приняв правила игры. Он дождался завершения всех процедур, поговорил с Греем, выслушал его впечатления. Тот был в восторге от результатов своей работы и, как и предсказывала Лилит, не испытывал ни тени сомнений.

К вечеру Михаил написал Анне. Всплыли обиды. Она была всё ещё у Матери. Обвиняла его в равнодушии, в том, что он ведёт себя как последний мудак — и прочее, и прочее. Но Михаил лишь усмехнулся. Это был прекрасный повод поехать за ней самому. И заодно — переговорить с Элен.

Он писал коротко: «Еду. Хочу поговорить. С тобой, и с Элен между делом».

Ответ пришёл не сразу, но Анна всё же ответила: «Если ты ради работы — тогда разговаривай с мамой. Мне пока нечего сказать».

Он закрыл глаза, сжал переносицу. Не в голосе, но в подтексте — боль, усталость, отторжение. Он вспоминал свою тульпу и как вновь и внось перебрал гексаграммы: просчёт вариантов, моделей диалога, прогнозов реакции. Всё впустую, реальная практика расходилась с действиельностью. Всё, что он ни делал, ни говорил — сначала вызывало в Анне тёплый отклик благодарности. Но стоило только на миг расслабиться, как всё рушилось — как карточный домик в обесценивании и недовольстве по мелочам, котоыре казались катастрофами имеющими далеко идущие последствия.

Он написал новое сообщение: «Анна, я не умею красиво. Не умею правильно. Но я не равнодушен. Притча: женщина всегда боится змеи, мужчина всегда несёт на себе камень. Мы оба что-то несём. Просто не всегда замечаем».

Ответ пришёл почти сразу: «Я устала от притч. Мне не нужны философии. Мне нужны действия. Конкретика».

Михаил негодовал. Каких ещё действий? Он обеспечивал быт. Пусть не на уровне, к которому она привыкла, но он старался. Он брал на себя лишние смены, улаживал рабочие задачи, жертвовал контактами. Проводил всё свободное время с ней, делал подарки, старался быть внимательным, не забывал про мелочи, говорил тёплые слова. Что ещё ей нужно? Он не предъявлял счёт, но она говорила:

— Ты ведёшь себя так, будто я тебе что-то должна. Словно ты подсчитываешь, сколько я стою.

— Я просто показываю, что не всё происходит само собой. Что то, что я делаю — это участие. Это знак, что мне не всё равно.

— Мне не нужны доказательства деньгами. Мне нужно чувствовать, что ты рядом. Что ты слышишь. А ты — как камень. Не двигаешься, не чувствуешь. Я одна с этими эмоциями, а ты всё в расчётах и выводах.

Михаил замолчал. Она была права. Он и правда не умел проживать чувства, не умел делить их вслух. Но его молчание — не равнодушие. Это было единственное, что он мог предложить: устойчивость. Опора. Но это не имело значения.

— Тогда зачем ты вообще со мной? — вырвалось у него. — Если я камень, если я холодный. Почему выбрала меня?

— Я не знаю, — ответила она. — Наверное, это была ошибка. Я хотела близости, тепла. А получила стену.

На секунду наступила тишина. Он чувствовал, как внутри у него всё сжимается. Но вместо ответа она добавила, уже тише:

— Может, просто я не самая важная в твоей жизни.

— У меня есть профессия. Есть долг. Я не могу от этого отказаться. Я не могу быть только рядом с тобой. Это не предательство. Это просто моя жизнь.

— И вот в этом всё дело, — с горечью ответила она. — Ты всегда где-то ещё. А мне некуда деться от себя. Я здесь. Я жду. А ты — всегда где-то в другом месте. В мыслях, в задачах, в чём угодно, только не со мной.

Они спорили всю дорогу. Михаил был уже в пути. Каждый их диалог за последние месяцы становился похожим на схему: попытка сближения — недопонимание — отторжение — взаимное обвинение — глухая усталость. Всё повторялось. И каждый раз он надеялся, что это был последний виток. Что дальше — прорыв. Но всё возвращалось на круги своя.