– Все! – объявил он гордо, удерживая перед собой еще один маленький срезанный клочок. Обтерев лезвие ножа плоской стороной о листья, он спрятал его обратно за ремень.

Окровавленные руки Титании, с пальцев которых вязким сиропом тянулась кровь, безвольно опустились. Клематисы освободили сначала их, а затем ноги. Если бы не Херн, успевший подскочить и выдернуть одну стрелу из вяза, железный шнур ее бы точно задушил: Титания окончательно обмякла, навалившись на него.

– Тита, Тита!

– Проследи, чтобы она мне больше не мешалась, – велел Ламмас напоследок. – Ни в коем случае ее не отпускай, иначе наш договор будет расторгнут.

Сознание Титании, потускнев, испуганно спряталось в тайниках изувеченного тела. Руки Херна подхватили ее за секунду до того, как подхватил бы лес. Так ночь для Титании наступила раньше, чем для Самайнтауна, и она ушла в нее.

Для Лоры же битый час ничего не происходило, и это было одновременно и хорошо, и плохо. Хорошо, потому что жители Самайнтауна еще не лежали на жутких каменных алтарях, разделанные по частям, а продолжали веселиться, пить имбирный эль, плясать и мериться костюмами. А плохо, потому что Лора не могла понять, почему Ламмас не торопится: и к жертвоприношению не приступает, и на ее зов не откликается. Даже на площадь не приходит! Лора все-таки вконец осмелела от отчаяния и объехала по периметру ее всю, стараясь не смотреть ведьмам в глаза и напевая под нос односложную мелодию, завораживая себя саму, чтобы ее не заворожил никто другой. Сжимая в одной руке черный камень на случай, если сквозь ее пальцы замерцают разноцветные всполохи, а в другой – острую заколку, чтобы, стиснув ее в кулаке, можно было легко привести себя в чувства, коль ведьминские чары все же подействуют, Лора исследовала центр города вдоль и поперек. Вместе с ней каталась соломенная кукла: Лора посадила ее к себе на колени, и вместе они смотрели, что творится на площади да как.

– Ну же! – воскликнула Лора в исступлении еще полчаса спустя. Она остановилась перед фонарем, в котором зажегся зернистый зеленый свет, и запрокинула голову к болотному огню, что висел под козырьком вместо лампы. Обращалась она, конечно, не к нему, а просто ворчала в воздух: – Ламмас, это важно! Имей совесть. Я отравила ради тебя целый город! Сделай одолжение и удели мне жалкие пять минут. Эй!

Лора перехватила куклу за ее плетенный поясок и потрясла перед своим лицом так, чтобы она посыпалась. Лоскутная юбка тоже заметно поредела за то время, что Лора таскала куколку вот так, метала и швыряла, вымещая злость. Она успела и покривляться перед ней, и побить, и даже пожонглировать, прежде чем окончательно сдалась. Вернулась к тыкве, чтобы посадить куклу на место, и потянулась вверх, к скрюченному корешку…

Но затем один из ее соломенных жгутов вместо рук поднялся и указал направо.

Лора сначала даже не поверила. Может, просто ветер играет с ней? Она ткнула в куклу пальцем и специально вернула на место ее руку, но та поднялась опять. И помахала вверх-вниз, как стрелка.

Друзья. Доносчицы. Зоркие глаза и указатели. Преданные слуги. Вот что такое эти куклы – жуткие, болтающиеся на деревьях по всему городу, как висельники; сидящие на витринах, оградах, бдящие неустанно, неустанно же подслушивающие. Неудивительно, что Ламмас так легко обвел весь город и Джека вокруг пальца. Эти куклы, марионетки-трупы, прожорливые цепкие цветы… Даже без Херна, той вампирши и других помощников он превосходил их четверых по всем критериям: сила, хитрость и, главное, безумие. Ламмас был везде, а Самайнтаун уже давно стал Ламмасградом. Возможно, гораздо раньше, чем Джек впал в этот глубокий вечный сон.

Лора снова посадила куклу на колени и поехала по ее указке. Сначала вправо, мимо чана с яблоками, где энергичные лампады не оставляли другим участникам и шанса; затем левее, когда кукла вдруг завалилась куда-то в бок, будто упала нечаянно, но, стоило Лоре ее поставить, как она сделала это опять. И прямо, прямо, через мост и Светлый район, мимо сцены. Там Лора мельком увидела Душицу, взмыленную, измотанную, поющую непрерывно чужой репертуар, потому что другие музыканты, очевидно, отказались и потому что Ламмас вряд ли ей, как и всем, оставил хоть какой-то выбор.

Вскоре кукла указала на берег Немой реки, точнее, на тропу, что шла ей параллельно, уходя к Старому кладбищу. Именно эту тропу так иронично сторожил во время Призрачного базара Джек.

Лора, пока ехала, невольно представляла, как он вышагивал по ней со своей косой и как болотные огни подсвечивали ему дорогу. Лорелее же никто почему-то не светил: огней тут не было, лишь несколько фонарей мерцало вдалеке, и там, где могильный холод сталкивался с теплом толпы на площади, соломенная кукла наконец-то вновь махнула ей. Лора вздохнула с облегчением: слава Осени, ей не придется трястись до самого кладбища по брусчатке! Руки, крутящие колеса, уже начинали уставать.

Она скатилась с тротуара на земляной вал, спускающийся к берегу. Это была ровно середина дороги, соединяющей площадь и кладбище. Теперь по одну сторону от Лоры текла река, по другую – редкие пешеходы в красочных, нелепых костюмах опаздывали, но изо всех сил спешили на праздник. В стороне темнели окна безжизненных, будто брошенных пятиэтажных домов. Между парой фонарей, установленных друг от друга слишком далеко и обеспокоенно мигающих, сгущался мрак. Где-то лаяла собака, за голым шиповником мелькнул хвост черного кота. Лора спрятала в тесный кармашек юбки ведьмин камень и расстегнула сумку-клатч.

Соломенная кукла тем временем махала уже не ей, а Ламмасу, полощущему что-то в реке на самом краю берега, где влажная земля резко уходила на глубину. Заслышав шелест гравия под коляской Лоры, он оглянулся, выпрямившись, неспешно взошел на вал и остановился у деревянной скамьи с пристроенным столом, где обычно старики играли в шахматы. Ламмас был один. Ни громилы (неужто Франц все же смог от него избавиться?), ни Херна, ни вампирши и того рыжего низкорослого дурачка, пропавшего, очевидно, с концами. Даже трупов или кукол и тех не наблюдалось вокруг Ламмаса – лишь та, что сидела в коляске Лоры. Она вдруг сама перепрыгнула к хозяину на стол, будто кто-то дернул ее за леску. Ламмас погладил ее ладонью, как послушного щенка. Рукава его черного плаща тяжело свисали, промокшие насквозь, а из кармана торчал краешек полотенца.