Титания закрыла глаза и наклонила голову, собираясь короновать саму себя.

– Так и знал, что найду тебя здесь, красавица.

Диадема упала снова, второй раз за ее жизнь и за этот век. Правда, на сей раз Титания сама ее отбросила: отвернулась и смахнула назад в траву, дабы уберечь. Конечно, вряд ли она была нужна еще кому-нибудь, кроме нее самой: то даже не реликвия, а регалия, всего лишь подтверждение власти, но не ее хранилище. Диадема была напоминанием о прошлом и ключом к его принятию. Она значила для Титы так же много, как мог бы однажды значить мужчина с рыжими кудрями, не стой он напротив рядом с тем, кто отобрал у Джека все. И улыбался.

– Добрый вечер, Королева, – помахал ей рукой Ламмас.

Титания вскочила и попятилась. Инстинкты, изогнувшие пухлый рот в зубастый серп, вскричали, чтоб она бежала, забыв про план и двери. Взгляд невольно заперебирал деревья, ища нору в их кроне, а мысли тем временем искали объяснение.

Значит, Ламмас не на площади? Прошло ведь не больше часа, как она пришла сюда! Он почуял в ней угрозу и велел Херну показать дорогу к месту, которое на свидании показала ему она? Или они ждали здесь с самого начала? Тита любой лес ощущает, как собственное тело, но в этот раз что-то пошло не так. Ослабла, увлеклась, сглупила. Титания даже клематисовый запах не почувствовала, не услышала ни шороха. А Ламмас тем временем явно подготовился к их встрече – она поняла это, когда у нее вдруг закружилась голова и тело повело куда-то в сторону. Где-то рядом – может, под его пальто? – прятались ядовитые для фей рябина и железо.

Понимая, что других вариантов нет, – диадема не столь для нее важна, как время и покой, чтоб дверь нужную успеть открыть, – Титания развернулась и бросилась бежать, но оступилась уже на полушаге. Над ухом что-то просвистело, всколыхнуло волосы и ворот платья – кажется, стрела. В руках Херна дребезжал, словно пел, прямой английский лук с блестящей тетивой, которую уже отпустили его пальцы. Выстрела было целых два, но быстрых, как один.

– Прошу тебя, не дергайся! Ты делаешь только хуже, – взмолился Херн, когда Титания заметалась и зашлась животным рыком, вдруг оказавшись пригвожденной к вязу за ее спиной.

Стрелы не пронзили плоть, но все равно держали крепко: воткнулись в дерево по бокам от головы и протянули под самым горлом железный шнур, так туго, что она едва могла сглотнуть, не то что просунуть под ним ладонь и хоть немножечко ослабить. Стрелы жалили ее при малейшей попытке их коснуться, жгли, будто раскаленной кочергой. Выструганные мастерской рукой, гибкие и с серым опереньем, как ее испуганные круглые глаза. Вот, кто яд для яда нес! Херн, мерзавец, разом использовал те две единственные вещи, что были ей не по зубам! У Титании дрогнули колени, пошла кругом голова. Она вцепилась ногтями в шнур, но тут же отпустила. Ожоги, оставленные им, лопались, и наружу рвался темно-желтый гной.

Лицо Херна выглядело мрачно, но Титанию было уже не провести. Тогда в лесу, на их свидании, он ей поддался, чтобы бдительность и подозрения усыпить, но теперь же предстал во всей своей красе. Ловкий, смертоносный, меткий… Лживый, подлый, лицемерный! Истинный охотник на зверье. Титания запечатляла чернилами потери на своих руках, а Херн – победы. Там, в историях на его предплечье, обнаженном коротким рукавом футболки, стрела вонзалась в сердце священного оленя. И Титания чувствовала себя как тот олень. Она все еще брыкалась, шипела, кусала воздух, когда Ламмас, обойдя Херна, подошел чуть ближе и, разглядывая ее все еще довольно-таки издалека, задумчиво сказал:

– Хм, вот это зубы… Боюсь, как бы она мной не отужинала. На всякий случай подержи ее, будь добр.

– Зачем? – Херн выпрямился, плечи поднялись, желваки заходили на лице с щетиной длиннее и небрежнее, чем Титания видела когда-либо раньше на его щеках. – Теперь у нее нет другого выбора, как слушать, а я смогу ее уговорить. Я ведь обещал. Она отдаст…

– Пальцы-то? – насмешливо спросил Ламмас. – Сама себе отрежет? Как ты себе это представляешь?

– Что? Какие еще пальцы? – Успей Титания влюбиться в Херна чуть сильнее, то, возможно, даже поверила бы, что он правда испытывает ужас. Ее подергивающиеся уши уловили скрип его зубов, взгляд – как сузились и потемнели его глаза, малахитовые, подернутые морозной йольской пеленой.

– Ты ведь сам мне сказал, что ее пыльца способна «жизнь ткать из ничего». Что ты ни у кого такого дара не видел, и что, возможно, это именно то, чего нам не хватает, чтобы конструкция перестала распадаться.

– Именно! Я сказал «пыльца», а не пальцы!

– Но ведь фейская пыльца развеивается сразу, как осядет, поэтому и надежнее взять то, что может источать ее. То есть пальцы феи. Увы, в Благом дворе дела идут слишком ладно, чтобы там интересовались нашим миром, поэтому остается двор Неблагой. А в Самайнтауне, как ты знаешь, живет лишь один его представитель…

Титания притихла и невольно опустила глаза. Даже сейчас ее пыльца сыпалась, янтарная; стекала по кончикам пальцев вместе с пoтом и мерцала на маковых лепестках и черных бутонах сонных цветов. Из нее Титания плела гламор и ткала путь цветов, их душу. Это были не просто очередные феромоны, как те, которые сводили мужчин вокруг с ума, и не простая физиологическая жидкость, как слюна. Это было то же самое, что кровь – ее натура. Отрезать пальцы? Он серьезно? Но пыльцу они ведь источают не сами по себе! Разве можно снять с человека скальп и ждать, что его волосы будут продолжать расти? Разве можно снять со зверя шкуру и заставить ее скакать отдельно от него? Того, что останется на ее пальцах, если Тита их лишится, хватит не больше, чем на склянку.