Дело было в нем самом.

– Ты такой слабый, Тыквенный Король, – хохотнул Ламмас, и действительно: пока он спокойно рассуждал, лениво защищаясь одной рукой, а другой приглаживал растрепавшиеся кудри, Джек крутился, как юла. – Удивительно! А ведь какие слухи о тебе только ни рассказывали. И будто ты всех злодеев держишь в страхе из-за какого-то там инцидента семь лет назад, и будто даже медвежья стая – дикая, злее волков – ходит перед тобой на задних лапах… Я уж приготовился, думал, мы и камня на камне в Лавандовом Доме не оставим! А оно вон как пресно, местный лимонад из облепихи и то больше впечатления на меня произвел. Я разочарован.

Казалось, в одной его руке с перчаткой больше силы, чем во всем Джеке от тыквенного хвостика до ног. Он закряхтел, когда Ламмас извернулся, перепрыгнул лежащий стол и ударил его сверху. Коса и серп опять скрестились, Джек выставил Барбару над головой, пригнув одно колено, и впервые их с Ламмасом лица оказались друг к другу настолько близко. Черные глаза смотрели в упор, не моргая, и Джек бы соврал, если бы сказал, что не испугался в тот момент.

Он… Он правда такой слабый? Он не может защитить свой город?

– Похоже, ты никого не сможешь защитить, – вторил его мыслям Ламмас. – Почему ты вообще так рьяно стремишься это делать? Почему не бросишь Самайнтаун? Эти жители ведь такие неблагодарные… Никто из них даже не замечает твоих стараний! Бегаешь туда-сюда, как шавка, лампочки меняешь, скамейки двигаешь, потерянных детей находишь, а они вместо того, чтобы благодарными быть, меня зовут! На твое место приглашают, представляешь?

– Тебя призвали в Самайнтаун? – Джек едва не выронил косу. – Кто?

Ламмас по-мальчишески хихикал, пока тот перебирал варианты один за другим. Винсент Белл? Лавандовый Дом, потеря сына, меценат в гостином зале… Нет, этого просто не может быть!

– Видишь ли, Джек, ты в Самайнтауне на самом деле никому не нужен. Все, что ты делаешь – отнимаешь работу у социальных служб. Что хорошего ты сделал для города по-настоящему? Стал лицом уличных листовок? Глупая маленькая тыква! Небось даже не в курсе, что местные болтают за твоей спиной. Хоть и дорогу не переходят, но и в глаза не смотрят, правда? Все потому, что считают тебя шутом. Признай, ты ведь такой тюфяк…

– Закрой свой рот!

– Что такое? Правда тыквенные глазки режет? А помнишь ту драку на парковке…

– Это были обычные подростки, все они такие! – воскликнул Джек. Голос его звучал будто сквозь стиснутые зубы. Вены вздулись на худых руках, мышцы свело судорогой. Еще никогда он не ощущал такой сильной слабости, как от серпа, что все давил, давил. Казалось, еще немного, и от перенапряжения Джек треснет пополам вместе со своей тыквой.

– Вот именно – подростки! Даже они не воспринимают тебя всерьез, что уж говорить о взрослых? Женщины, мужчины… Ты для них как обезьянка в смешной шапочке, с которой фотографируются на память. Ты ведь даже пока ко мне шел, успел попозировать для парочки туристов, я прав?

– Откуда ты…

– Тыквенный Король, – продолжал Ламмас, заведенный, в такт своим ударам. Серп непрерывно стучался о косу, как молот. Удар, удар, удар. – Король, который не может справиться всего лишь с одной крысой, прорывшей в его замок тайный ход. Знаешь, теперь я ничуточки не удивлен, что над тобой смеются.

– Да чего заладил?! Ну и пускай смеются! Мне все равно. Я забочусь о них, потому что люблю, а не потому, что ожидаю, когда меня похвалят!

Что-то в лице Ламмаса вдруг переменилось, будто восковая маска потекла. В тот же миг Джек прижался к полу, словно правда упал и сдался, но затем выдернул Барбару из-под жалящего лезвия и перекатился в сторону, вскочил на ноги. Рубашка на нем порвалась, лямка штанов лопнула – Джек даже не заметил, как Ламмас почти вспорол ему грудину. На ботинки посыпались обрывки ниток с белоснежными рюшами. Джек бегло ощупал свои ключицы, выглянувшие из прорези в ткани, что тянулась до верха живота. Кожа, гладкая и персиковая с россыпью маленьких веснушек, осталась невредимой, но торжествующая ухмылка Ламмаса сообщила Джеку, что то лишь его милость, а не промах.

Джек оскорбленно фыркнул – уж лучше бы вспорол! – и поднял Барбару опять. Чувство велело ему занять оборонительную стойку, защищать уже не город, а себя. Барбара умоляла о том же самом: Джек чувствовал, какой мягкой, пластичной стала в пальцах тень, будто ей хотелось растечься у него в ногах и уползти. Он мысленно умолял ее потерпеть еще немного, пока переносил вес Барбары из одной руки в другую, направляя лезвие аккурат туда, куда направлялся Ламмас. Их, стоящих в разных углах огромной комнаты, разделяла почти дюжина шагов и перевернутая мебель с разбитой посудой, но Джек чувствовал себя так, будто оказался в спичечном коробке.

Зато там, где серп порезал его, в змеиный клубок свернулась злость… И, как саламандра, вдруг воспламенилась. Джек старался медленно, глубоко дышать, чтобы затушить ее. Не этого ли Ламмас добивается? Провоцирует его? Пытается вывести из себя? Еще чего! Голова у него, может, и из тыквы, но зато ветер в ней, как у многих других, не гуляет. Джек прекрасно помнит, что случается, когда он поддается гневу. Нет, каких-то глупых оскорблений, обвинений в наивности или безвкусном стиле (пф-ф, будто он раньше этого не слышал!) недостаточно, чтобы он о таком забыл. Тем более, если Джек прав и Ламмас правда играет с ним в какую-то игру, то, не зная правил, лучше приложить все усилия, чтоб выйти из нее. Даже если это значит добровольно проиграть.