Еще в Крепости, в спальне Джека, когда Титания велела им вдвоем отвлечь Ламмаса, Францу и вправду пришлось экстренно переиграть свой план. Он по-прежнему жаждал умереть – Пресвятая Осень, хоть кто-нибудь еще в этом сомневался? – но совершенно не хотел, чтобы умирали другие. А их смерть была бы неизбежна, поддайся он содержимому того письма. Поэтому Франц рассудил так: да, он сходит на причал, куда позвала его Кармилла, чтобы наконец-то встретиться с ней, но нет, он не будет умирать прямо там и прямо сегодня. В конце концов, он протерпел же как-то полвека, значит, сможет потерпеть еще денек. Он всего лишь сходит и взглянет на Кармиллу одним глазком, дабы узнать правду о своем бессмертии, а затем выполнит свою часть плана. А вот уже потом… Словом, Франц и вправду собирался отлучиться не больше, чем на двадцать – ну, максимум тридцать, хорошо! – минут.

Но что-то пошло не так. Кто-то ждал его на пустом причале, и это определенно была не Кармилла. Существо напало сзади, едва он подошел к воде и вынул из-за пазухи письмо, чтоб его перечитать.

– Оу, – изрек Франц. – Точно. Вот теперь я вспомнил.

И опустил глаза. У него из груди, прямо между пуговицами накрахмаленной рубашки, которую он собственноручно стирал и гладил битый час, торчало острие осинового кола, воткнутого в спину и прошедшего насквозь. Сердце до сих пор болело, неспособное зажить, потому что его все еще царапали заусенцы на древке.

– Ох… Нет, нет, нет!

Франц заныл и задергался, пытаясь порвать цепи, но, обезвоженный – надо было все-таки выпить кровь из морозилки перед отъездом! – добился лишь того, что едва не свалился на бок вместе со стулом.

Он должен быть не здесь! Он должен быть там, на площади, и коль уж умирать или быть запертым в ловушке, то не одному. «Лора, Лора, Лора!» Он опять бросил ее одну, уже который раз. Дал обещание и не выполнил. Собрался защищать, но поставил под угрозу смерти. Влюбился, а ничего хорошего для нее не сделал, только все испортил. Что она может там, одна, против Ламмаса и его марионеток? Ведь как Франц прикован к стулу, так она прикована к своей коляске. Ни встать, ни спастись, ни даже убежать. И Титании рядом нет. И Джека нет. Никого у нее нет теперь, даже Франца.

– Идиот, идиот, идиот!

Ему нужно немедленно выбираться отсюда и скорее нестись к ней! Разломать стул? Хм, не получится, для этого надо упасть откуда-нибудь с высоты, а так Франц просто завалится, и все. Может быть, добраться до зажигалки и подплавить огнем цепь? А это вообще возможно? Ах, да, зажигалка осталась в куртке, а он без куртки, в этом дурацком бархатном плаще из шторы, который вдобавок еще порвался пополам, пока его, видимо, тащили по земле. А кто, собственно, тащил, кстати? Кто его опять почти убил? Причем тем же самым способом, что и в прошлый раз. Как скучно! Нет бы придумать что-то новое. Хотя именно благодаря тому, что у нападавшего отсутствовала фантазия, Франц догадывался о личности тюремщика. Это должен быть тот, кто уже протыкал его прежде, а потому знал, что даже после подобного Франц все еще не труп. Иначе не было бы смысла брать его с собой и связывать. Иначе он бы вообще не оказался здесь, ведь…

– Поверить не могу! – раздался смех из темноты как подтверждение его догадок. – Ты уже очнулся! Не думал, что это происходит настолько быстро.

– У тебя почерк, как у бабы, – хмыкнул Франц. Решетка отворилась, и через порог перешагнул самый уродливый уродец в мире. Страшнее Франц в жизни не встречал. Впрочем, а каким еще должен быть самый настоящий голем? Здоровый и огромный, как скала, весь в каменных наростах, будто в чешуйчатой броне. Рубашка на его мускулах так натягивалась, что ткань трещала, и Франц не мог не задаться вопросом, не останется ли он без штанов, если нагнется или сядет. – Вот я наивный полудурок, эх… А я ведь и вправду поверил, что мне Кармилла написала. Зачем обманывать? Я ведь даже опасности для вас не представлял! Ну, мешался, да, бегал всюду следом… Но только из-за этого меня теперь что, в тюрьму сажать? Это даже для Ламмаса как-то слишком уж жестоко!

– Да на кой ты сдался Ламмасу, – хмыкнул Голем. – Ты здесь исключительно по моей прихоти, милый мальчик.

Решетку за собой он не закрыл – очевидно, был настолько уверен в себе и в тех цепях, которые связывали Франца. Шершавая от ржавчины поверхность терла кожу, словно наждаком, и любое неосторожное движение все больше приближало цепи к его сухожилиям и костям. Франц застыл ненадолго, чтобы передохнуть и собраться с мыслями.

«Ты уже очнулся», – сказал ему Голем, и это маленькое «уже» дало Францу надежду, что не так-то и долго он провалялся в отключке. Значит, у него еще есть шанс успеть к Лоре. Лишь бы ничего важного не пропустить, лишь бы вовремя оказаться рядом…

Пока он размышлял, – паниковал, точнее, – Голем сделал несколько кругов по камере, рассматривая его со всех сторон, как экспонат в музее, а затем подошел к стенду. Дернул какие-то крепления и выдвинул из боковины еще несколько железных крепежей и потайных ящичков, из которых принялся вынимать и складывать на стоящий рядом стол все, что находил интересным. Блеснула чугунная вилка с тремя зубцами, затем классические клещи и ланцет. Тиски, какие-то валики с веревками, набор обсидиановых игл… Выбрав штук шесть инструментов, Голем удовлетворенно хмыкнул, выдвинул из очередного ящика другой, поменьше, и размотал вытащенный оттуда фартук, как у кузнеца.

«Нет, минутку…»

Как у мясника.

– Никто из нас не служит Ламмасу безвозмездно. Кому-то он платит освобождением от проклятия, кому-то – обычными деньгами… Хочешь узнать, чем он платит мне? – спросил Голем, и, хотя Францу очень хотелось ответить «Да не особо, если честно», он решил, что лучше пускай болтает. Так он хоть чем-то занят и тем более стоит к нему спиной, а значит, не увидит и не услышит, как Франц растягивает звенья цепей. – В обмен на то, что я выполняю самую грязную работу – доставляю тела, куда скажут, и делаю с ними потом, что нужно, – он иногда позволяет мне развлекаться. Не все убийства в Самайнтауне были нужны Ламмасу… Просто мои игрушки вечно приходят в негодность раньше, чем успеют мне надоесть. Но ты, говорят, абсолютно бессмертен… А я всегда мечтал об игрушке, которая не ломается.