– Встреться со мной, Ламмас, – сказала Лора кукле, приблизив ее к лицу. – Как можно скорее. Прямо сейчас! Иначе… Иначе будет слишком поздно. Титания знает, как тебя убить.

Вязовый лес, как и всегда, был темным и диким. И она была точно как этот лес – тоже дикая, тоже с темнотой в глазах, тоже с непокорным неприрученным зверьем, скребущимся у нее под кожей. Молодые ветви гладили ее по спине, будто приветствовали, а заскорузлые, которые она отодвигала с нехоженой тропы рукой, хлестали так больно, словно наказывали за то, что им пришлось долго дожидаться.

Титания наконец-то вернулась домой.

Одна, босая, разувшаяся на краю дороги, чтобы чувствовать ступнями стылую сырую землю и чтобы пальцы погружались в нее, рыхлую, а силы этой земли наполняли ее, она брела через вязовый лес. Сердце неистово колотилось в груди, да не как у хищника, а как у добычи. Тревожно было в этом лесу, страшно в собственном родном чертоге. Ибо в прошлый раз она была здесь со стражем, предводителем Дикой Охоты, и когда звук его шагов нарастал, все вокруг, наоборот, затихало. Титанию же лес встречал громко, практически выл, и гул стоял такой, будто природа устроила торжественный пир. Щурясь, внимательно глядя вниз на бурелом, чтобы не споткнуться, Титания видела, как режут и вспахивают землю лей-линии. Голубые, светящиеся, тонкие, как вены на человеческом теле, уходящие на многие мили вглубь леса. Лей-линий было так много, точнее – повсюду, и они соединяли между собою миры. В такие дни, как в Самайн, на них можно было играть, как на лире, – столь крепкие, столь тугие и яркие струны, напившиеся закатного света и полуночного молока. По неосторожности ничего не стоило о них порезаться – или порезать ими.

Там, где лей-линии натягивались слишком сильно, открывались двери, точно в перетянутой ткани образовывались прорехи. К одной из таких дверей Титания и шла.

Но сначала…

В вязовом лесу Самайнтауна она бывала всего четыре раза. В первый раз, когда сбежала из своей Страны и повстречала Джека, а затем ушла за ним, укутанная в его верхнюю одежду, и даже не оглянулась, боясь, что вслед ей смотрят голодные маленькие глазки. Второй раз – когда она откликнулась на зов темной половины года, лет пять спустя и, кажется, тоже накануне Самайна, спустя час после первого своего убийства в городе. В крови, изодранном наряде, как обычно, босиком, Титания бежала сюда, потому что побоялась гнева Джека и той вины, укол которой впервые ощутила. Лес звал ее, звало первобытное нутро, а стоило ей переступить его черту – начали звать дети. Титания тут же бросилась обратно, Джеку в руки, и рыдала на груди – так рыдала! – точно сама была дитем.

Между третьим разом и четвертым прошла всего неделя, но с каждым новым визитом ей становилось лишь страшнее.

Любой хруст под ногами воспринимался как угроза. Любой запах – как чужой, даже если пахло любимой сыростью, землицей с перегноем, которую она неосознанно растирала по рукам, когда пересаживала цветы из горшка в горшок. Через кромку леса Тита и вовсе пробиралась добрых полчаса – шаг вперед и шаг назад. Потом обратно. Она мялась и топталась, оглядывалась на пустынную в этот день дорогу, соединяющую строй вязовых деревьев со Старым кладбищем. Вороны кричали, будто тоже пытались отговорить ее, и в какой-то момент Титания сдалась. Зашипела, развернулась и кинулась назад. Но опять остановилась. Джек…

«Сделай это ради Джека. Сделай это, потому что он твоя семья».

Ведь Джек бы так же поступил ради нее. Не было ничего, что он уже не делал. Он даже умер – нет, уснул! – ради того, чтобы они были в безопасности. Сорок лет Титания доставляла ему проблемы, подводила, разочаровывала – убивала, когда клялась не убивать, и только плакала под одеялом, пока он все чинил. Слабая, слабая. Когда она стала такой слабой? Такой никчемной, такой хрупкой. Это с ней сделала его забота. Хищный цветок перестает быть таковым, если оказывается в неволе, в теплом доме, где в нем разглядели розу и решили беречь его под стеклянным колпаком от всех бед. Титания с Джеком расцвела, но иначе.

Однако ей пора вернуть себе шипы.

Она тряхнула головой и ступила в чащу, а затем углубилась дальше в лес. Гладила молодые ветви, позволяла им гладить себя. Страх не отступал, но вдруг оказался вполне терпим и сносен. Не было в лесу никогда ее детей и двери, что открылась бы сама, не изъяви она подобное желание. Не было зова Волшебной страны, не было ничего опасного в том, чтобы гулять здесь, лазать по деревьям и карабкаться, сколько ей захочется. В лесу всегда были только лесные звери – и ее выдуманный страх. Прошлое никогда не преследовало Титу – она сама взяла его с собой, лелеяла, обняв свои кошмары. Оказалось достаточно разжать руки, чтобы отпустить их.

– Здесь.

Несмотря на то, сколь редко Титания бывала в вязовом лесу, она могла поклясться, что по памяти отыщет любое древо, даже завязав себе глаза. А древо, возле которого когда-то пала, – и подавно. Лес будто все время держал ее за руку, вел к сокровищу, которое она однажды похоронила в его недрах. Должно быть, мечтал поскорее его вернуть, ведь такая сила как заноза – вредит, зудит и чешется. Титания закопала тогда, сорок лет назад, здесь одновременно и отраву, и лекарство.

Как отрава оно отпугивало живность – Титания прислушалась: и вправду никого. Даже птицы упорхнули, оставили ее наедине с предназначением и последними крупицами нежелания его принять. Как лекарство же, самой земле ее сокровище дарило благо: она узнала это место по пышным красным макам и по клочку высокой лоснящейся травы на выжженной осенью тропе. Но маки – только авангард; там, за ними, сокровище охраняла истинная стража – бдительные сонные цветы и колючий терн. За это время они до того окрепли, что от их пыльцы даже Титу почти склонило в сон. Она моргнула, отряхнулась, наклонилась вниз и зарылась рукой в траву, затем – в землю, разгребая ее длинными ногтями.

Раскидистый вяз над головой шелестел от ветра.

– Здесь, – повторила Тита шепотом.

Здесь она пала перед самим Самайном и склонила голову под его косой, приготовившись ее лишиться. Здесь она уронила свою корону из серебряного света, диадему, сплетенную первородным восьмилапым пауком. Уронила и оставила, надежно зарыла ее в утробу Самайнтауна, ибо не была она больше Королевой фей – отныне она была самой собой.

Но разве это не одно и то же?

Диадема вынырнула из земли будто бы сама, или же Самайнтаун выплюнул ее – прямо Тите в руки. Чистую, сияющую, будто все это время ее хранил бархатный ларец. Паутина, образовывающая обруч, на голове прежде ощущалась невесомой, но держать ее почему-то было невероятно тяжело. Точно роса, в ней запутались капли хрусталя, и, как обреченные на гибель бабочки, дрожали в нитях хрупкие осколки.