— Я рада, сынок, что тебе понравилось.

Дворец оказался уродливым строением 60-х, выкрашенным голубой и белой краской со слегка облупившимися колоннами с фрагментами «наскальной живописи». В вестибюле стояло странное рукотворное растение — гимн полимерным материалам и «неземной красоте»: пластмассовые розовые цветы, вырезанные из пластиковых бутылок и покрашенные лаком для ногтей, в середины их были воткнуты лампочки. Они включались при каких-то особых обстоятельствах, которые пока не наступили…

Детский хор репетировал на втором этаже. Его руководитель, Лидия Геннадьевна, переехала из города в посёлок совсем недавно. Старую программу с пионерскими хитами она зачеркнула и стремилась «раскрыться» на фольклоре. Она хотела максимально приблизиться к аутентике, использовать не только песенные традиции, но и народные костюмы четырёх регионов Беларуси, песни которых должны составлять репертуар хора. Эти костюмы могла пошить тётка Стилиста. Имелись спонсоры, и это был хороший денежный заказ.

Пока Маруся измеряла объёмы и рост участниц хора, а Евгения Ивановна уточняла детали проекта, Юрик слонялся по коридору, разглядывая фотографии, рассказывающие о событиях, которые происходили в этих стенах.

На улице стемнело, хотелось идти домой, а Юрик-Алик нигде не наблюдался. Коридоры были пусты, как и туалеты — мужской и женский.

— Где же он? — нервничала Евгения Ивановна.

Маруся дёргала поочерёдно двери кабинетов. В безмолвии тёмных коридоров шаги двух взволнованных женщин гремели тревожно и вызывающе. Пенсионерка в безрукавке, напяленной на пальто, многозначительно бряцала связкой ключей, намекая на конец всяких репетиций. Маруся набрала побольше воздуха и крикнула в пустынное пространство храма искусства:

— Али-и-ик!

— Дитёнка потеряли? — участливо спросила сторожиха и стала шарить по ведомому ей маршруту. Она заглянула в открытый зал, ловко запрыгнула на сцену и включила рубильник. Ещё пару минут возилась с проводами, и через секунду Маруся и тётка Женя вздрогнули от мощного рыка, усиленного микрофоном:

— Алик, черт бы тебя побрал, домой пора идти!

Ещё не успела остыть в жилах кровь от этого неожиданного зова, как из-за занавеса смиренно появился сонный Стилист, который в пыльном мраке сцены вспоминал своё школьное прошлое и уснул на куче мешковины, приготовленной для декораций народного театра. За восемь лет в этом рассаднике культуры ничего не поменялось. Он вспомнил зеленый занавес с небольшими дырочками, через которые артисты разглядывали зрителей в зале: кто пришел и сколько их. Зычный голос сторожихи ему тоже был знаком. Когда — то в роли Добчинского Юрик выходил на эту сцену в спектакле «Ревизор». Под старой фотографией, рассказывающей об этом событии, он увидел своё имя и фамилию.

Они вышли к подземному переходу через кольцевую, крепко держась за руки, будто боялись потерять друг друга. Юрик шёл посередине — между «мамой» и «воспитательницей». Его мучил вопрос:

«Почему мама называет меня Аликом? Ведь она точно знает, как меня зовут!»

Дома Стилист выждал момент, когда Евгения Ивановна пошла выгуливать Бекона, и таинственно сообщил Марусе:

— У меня в памяти появилось моё имя! Я не Алик! Я Юрий!

Растерянная Маруся вымученно улыбалась в ответ на это известие:

— Тебе нельзя сразу всё рассказывать. Вспоминай постепенно, — попробовала схитрить она.

Но тайна Алика-Юрика грозилась раскрыться немедленно.

— А кто Евгения Ивановна? Разве она не знает кто я? — ставил в тупик Марусю своими вопросами Стилист.

— Мы тебе расскажем твою историю очень скоро, потерпи немножко. Нагрузка большая на психику, надо маленькими порциями… — пробовала объясниться взволнованная Маруся. — Но самое главное — мы… твои родные, самые близкие.

Стилисту не нравились эти недомолвки, он чувствовал себя обманутым.

Когда Маруся рассказала Евгении Ивановне о допросе, который учинил ей Алик-Юрик, та насупила брови и жёстко сказала:

— Время работает против тебя. Если он вспомнит свои прежние увлечения — все потуги сделать его нормальным мужиком — ляснутся. Я потеряю его из виду и опять буду жить в этом большом доме с невыносимым чувством вины в полном одиночестве, а ты вернёшься в свою бухгалтерию в чёрном сарафане с бездарным кроем и будешь корить себя за то, что прошляпила свою судьбу.

— Но я не знаю, что мне надо делать, я не могу влиять на него, — огрызнулась Маруся.

До конца понять отчаяние Евгении Ивановны она не могла, а только восприняла резкий, безапелляционный тон, которым частенько пользовалась её мать, — вроде какая-то вина висела на Марусе за сложившиеся обстоятельства.

Тетка приблизила к ней лицо и шёпотом произнесла:

— Тебе его надо совратить!

Спустя день Стилист припёр Марусю к стенке под лестницей и снова потребовал объяснений. Евгении Ивановны дома не было, она уехала в Минск на разведку проверить: всё ли в порядке у племянника на минской квартире.