— Его сейчас нет, будет ввечеру, — очнулась от оцепенения Аксинья.

— Кого? — переспросила дорожная тетка.

— Жоры, — повторила Аксинья.

— Нет, на ноже написано Арож, а это значит Жора, но только наоборот…

— А хозяина корчмы зовут Георгий, я подумала, что про него речь, — заметила Аксинья, не сводя глаз с Миролюба.

— Вот это совпаденье! — присвистнул Иннокентий и недобро как-то стал смотреть, что же ищет Казимир. — Потерял что? Может, нож?

— Нет, ничего, — откашлялся старик.

Аксинья как-то обмякла и начала медленно оседать на пол, как будто королевская фрейлина слишком мягко делала реверанс. Никто не успел понять, в чем дело, до того, как Аксинья опрокинулась на пол.

Миролюб вскочил первым и принялся поднимать грузную женщину, на помощь ему кинулся Казимир.

— Что ты, Аксинья? — испуганно повторял он.

Аксинья рыдала и трясла головой, не в силах сказать что-либо.

— Понесли ее в светёлку, авось, отлежится, — скомандовал старик, и они за руки, за ноги ухватили женщину и понесли на лежанку.

— Ты иди, а я с ней побуду, — тихо сказал Миролюб Казимиру.

— Ну, как знаешь, — ответил старик и вышел.

— Миролюб? — спросила Аксинья через некоторое время, убедившись, что они остались вдвоём.

— Мама? — всхлипывая спросил Миролюб.

Она закрыла глаза и молча откинулась на подушку. Её лицо заливали слезы, она отирала их круглым мягким кулачком и кивала. Потом притянула его голову к своим губам, обхватила обеими руками и зарыдала уже в голос.

— Мама… — повторил Миролюб.

— Ну, что там? — встревоженно спросил Иннокентий Казимира, когда тот вернулся.

— Да кто их знает. Странные они оба, один околесицу какую-то несёт. Апож у него случился…

— Не апож, а арож, — засмеялась тётка, найденная им по дороге.

— Да какая разница? — отмахнулся Казимир.

— А разница большая на самом деле, — продолжала хихикать она. — Арож — это Жора, а вот апож…

На мгновение задумавшись, Казимир тоже брызнул от смеха:

— А Апож — это Иннокентий!

— Почему я? — уточнил юноша.

— Ну должность такая во дворце. Ты же в замок идешь, там есть всякие пажи. А вот ты апож, ну, не такой как все…

— А-а, ну да, — согласился Иннокентий, чем вызвал очередной приступ смеха у старших товарищей.

— Вроде и вечер давно, а Георгия все нет, — отсмеявшись, заметил Казимир серьёзным встревоженным тоном. — Давайте я вас пока по комнатам разведу, а там к утру, глядишь, и вернётся хозяин. Сочтёмся.

И они разошлись, ведомые Казимиром и маленькой свечой, каждый по своим уголкам корчмы. Вскоре в доме всё затихло. Не спали только Миролюб и Аксинья.

— А почему ты меня бросила?

— Я не бросила, ты же знаешь, какое время. Помнишь, тебя Рогнеда забрала?

— Да, и я помню, почему ты меня отдала. Только я не понимаю, почему ты никогда больше не приходила ко мне, никогда не искала меня…

— Ну как же не искала. Не было ни дня, чтобы я о тебе не вспоминала, ни дня не было, чтобы я слёз не утирала, скучая по тебе. А работать здесь я стала только из-за тебя. Георгий — плохой человек, убийца, он магов вроде тебя пытает, а потом замученных в колодец бросает, где они помирают.

— И ты с ним?! — вскочил Миролюб.

— И я с ним, сынок. А куда мне деваться. Не по любви я тут, а пришла сюда, чтобы, ежели ты к нему в лапы попадёшься, так вызволить тебя суметь. А для этого, чтобы так вышло, он не должен знать, что сын у меня маг.

— И все эти годы ты знала, что тут убивают и мучают людей, и ты, моя мать, и тут убивали таких, как я, а ты ничем не помогла?!

— Сынок, я ведь не королева, чтобы всем помогать, я только одному помочь в жизни хочу — своему ребёнку. Только одного я хочу защитить — моего сыночка. А остальные… Что ж, жалко их, да только я мать одного сына, а не всех людей…

— Выходит, моя мать — чудовище? — медленно проговорил Миролюб.

— Прости меня, прости, родной, — Аксинья бросилась ему в ноги. — Прости, нет не прощай, что хочешь делай, только не гони меня, не отказывайся от меня. Понять меня нельзя, такие, как я и жить-то не должны на свете, но ты не гони меня. Не было у меня в жизни ничего, кроме одного желания — помочь сыну, спасти его, ежели попадёт в лапы псов. А для этого терпеть надо было, зубы сжать и терпеть, зная, что внизу людей убивают.