Шрифт:
— Да уж, тяжело тебе, бабонька, — посмеивался старик.
— Тяжело, старинушка, — отозвалась она, глядя, как исчезают остатки её перекуса у него во рту.
Ещё мгновение помешкав, толстуха резко вскинула ладонь и хорошенько врезала её ребром деду по горлу. Он закашлялся, мгновенно покраснев и задыхаясь.
— А ты, бабонька, не промах…
— Ты, старый, и у ребёнка леденец не вытащишь, — ощетинилась тетка, ловко подъедая остатки своего завтрака. — Что? Съел? Или еще наддать?
— Нет уж, сыты по уши. А сыр твой вонючий тебе ведь Аксинья дала? Этакая мразь только у неё водится…
— Точно, она…
— А ты добрым людям этого г. вна пожалела…
— Ладно, чего уж там. А Аксинье своей приветы шли от меня, скажи, мол, ела и нахваливала.
Оба они уже смеялись, ловко переворачивая общение и всячески подъелдыкивая один другого. В этой словесной перебранке оба находили какое-то особенное удовольствие, которое не мог понять юноша, оставшийся стоять за их спинами, маясь от голода на солнцепёке. Тот пытался решить, слушая их, за кого ему надлежит заступиться: за слабую женщину, умело, однако ж, вырвавшую из горла нахального старика еду, или за нахального старика, ворующего из-под носа женщины провиант.
— Ладно, мать, — прервал его размышления старик. — Скажи-ка ты нам вот что. Что там у Аксиньи? Георгий дома или в отъезде куда по делам?
— Все дома. Вас только нет, — съязвила толстуха.
— А вы куда идёте? — попытался вклиниться в разговор Иннокентий.
И Казимир, и новая тётка глянули недобро на юношу.
— А вот такие вопросы на дороге задают только разбойники или королевские псы, — поучительно сказала толстуха.
— Ну и пожалуйста, а что, про Книгу тоже нельзя спросить? — обратился юноша к Казимиру, как будто советуясь.
— Отчего ж нельзя? Про книгу — можно.
Иннокентий перевёл взгляд на толстуху, а та уже держала на вытянутой руке роскошный фолиант:
— Эту? — спросила она.
— Её! — сглотнул Иннокентий.
— Ну так, значит, иду я за тобой, Кеша…
— Вот те раз! — хлопнул себя по коленям Казимир. — Пошли к Георгию тогда все вместе, я давно ногой бараньей хочу чарку закусить!
Глава без номера, которую можно и не читать
Вскоре компания кряхтя и охая, гудя желудками, как сводный королевский оркестр, добралась до корчмы.
Иннокентий, несмотря на яркий дурманящий и аппетитный запах копчёной рыбы, попятился.
— Не трусь, малец, в этот раз по-другому всё будет, — подбодрил его Казимир.
Толстуха тоже неуверенно шагнула через порог. Процессию возглавил старик.
— Здорово, Аксинья! — крикнул он, входя в помещение.
Из-за полинялых занавесок, перегораживающих выход во двор, выглянула баба и тут же, расцветя и разулыбавшись, двинулась к Казимиру по её собственному выражению «почеломкаться».
— Что, Георгий дома? — спросил он её.
— Дома-дома, вышел только, к вечеру будет. Садитесь, гости дорогие. Привет, молодой, — хлопнула она по спине Иннокентия. — Куда ж ты утёк-то?
Иннокентий не нашёлся, что ответить, а Аксинья уже сверлила глазами толстуху.
— Что? Сыр мой понравился?
— Ещё как, тётенька, за добавкой вот пришла, — рассмеялась тётка.
Пока гости рассаживались, Аксинья улизнула за полинялые занавески и через некоторое время явилась оттуда вновь, но уже парадно неся на широком плоском блюде несколько копчёных дымящихся огромных рыб. Все это великолепие она торжественно водрузила на центр стола и не уходила, ожидая похвалы.
Казимир издал очень странный звук, похожий на песню нерестящегося волколака, выбравшегося из гнезда темным февральским утром и обнаружившим, что вокруг поют русалки.
— Дааааа, — в той же манере протянула ему в ответ довольная Аксинья.
— Неужто? — прогнусавил Казимир.
— Лещ, батюшка, — Аксинья была на вершине блаженства от такого теплого приёма, оказанного её стряпне.
Толстуха и Иннокентий переглянулись, ожидая объяснений.
В то же самое время Казимир аккуратно запустил толстые заскорузлые пальцы под блестящую и переливающуюся перламутром и золотом чешую, слегка приподнимая её и бережно отворачивая на сторону. Из-под драгоценной блестящей, закопчённой поверхности вырвались клубы ароматного пара. Обнажилось белое, легкое, как взбитая пуховая перина, мясо, убранное вдоль рыбьего хребта широкими пластинами, которые подрагивали от малейшего движения, источая в воздух нежнейший аромат. Вскоре показались прозрачные озерца жира под плавниками и на горбу огромной рыбины. Казимир бережно сгрёб теплое нежное мясо и неторопливо отправил в рот, жадно облизывая каждый палец.
Вкусовые рецепторы внутри Казимира и лещ, довольное мурлыканье старика и урчание в его желудке сыгрались в этот момент в сложнейшей симфонии вкуса и радости.
Юноша и толстуха продолжали наблюдать за приятелем, однако их желудки, несмотря на недоверие самих хозяев, упорно подпевали наслаждающемуся старику.
Они ждали, что вот сейчас им объяснят, что происходит, и что это такое, и как это едят. Однако, Казимир запустил вторую пятерню в рыбину, потом погрузил пальцы между ребрами леща и в третий раз, а никаких объяснений не последовало.