— Ну потому что любая баба знает, что заклинания, заклятья, предсказания — это всё надо только говорить. Говорить вслух, но всё по-разному. Например, заклинания говорятся тихо, но их можно повторять множество раз. Если заклинание будет записано, и кто-то сможет его прочитать, оно навсегда потеряет силу. Никто и никогда не записывал настоящие заклинания, их можно только подслушать, а для этого нужно уличить момент. Потому что слова в таких магических речах стоят особым порядком и произносятся по-особому. И проклятие падёт на голову тому, кто передаст заклинание другому нарочно или напишет. Древние маги множества сил и труда и таланта положили на то, чтобы создать заклинание, а если какой-то олух его просто начнёт передавать, то все это пойдёт прахом. Нет, посмевшего сотворить такое беззаконие ждёт кара пострашнее той, что творили здесь. Рогнеда не была глупой или несведущей. Предсказания вы тоже там не найдёте, потому что предсказания говорятся громко и один раз и только тому, кому предназначены. После, их если и запишут, то те, кто записал оборотят гнев произносившего на себя и разделят горе того, кому предназначалось. Кстати, раньше короли, если им обещали плохое, заставляли придворных и прочих людей повторять предсказание, предвещавшее им беды, чтобы на головы самих королей не упало несчастие, но было поделено между всеми. Кстати, вот последний мор был, без дождя, после которого была объявлена травля магов, знаете же? Так вот это тот самый случай и есть. Вместо одной королевы пострадал Край, всех тогда заставляли повторять эти страшные слова.

— Но мы же видели, видели, как из Книги вырвалось заклятие? — недоумевал Миролюб.

— Какое заклятие? — удивилась Аксинья. — Заклятий тоже в книге быть не может. Они в самой страшной ночной тайне творятся, когда все спят, никто не ходит, никто не видит, никто не слышит.

— Ну мы же видели! — возмутился Иннокентий.

— Да фокусы вы видели, — равнодушно зевнула Аксинья. — Хотя…

— Что? — в один голос спросили оба мужчины.

— Есть у меня догадка. Рогнеда ведь учёная была. Она могла просто сомнения записывать.

— Это что такое? — удивился Миролюб.

— Ну вот у тебя так бывает, ты поймёшь. Ты что-то ляпнешь, и сам не знаешь, что это значит. Бывает? А потом пройдёт время, что-то произойдёт, а ты себя по лбу — хлоп! Ах, вот что это значило!

— Бывает, — засмеялся Миролюб.

— Вот и у Рогнеды бывало, только она к таким вещам серьёзно относилась и их записывала. Вот, возможно, это книга её сомнений.

— Ну, что гадать-то? — выдохнул Иннокентий. — Давайте уже посмотрим.

— Погоди, Кеша. У меня ещё вопрос есть. А откуда ты столько знаешь про Рогнеду и про магов?

— Рогнеда — мать моя, а я Светозара…

— Но лишь один из них ей сын, — повторил про себя Миролюб. — Погоди-ка, Кеша, а разве тебе не сказала Рогнеда, что она твоя бабка?

— Сказала, — подтвердил Иннокентий. — Так и сказала, что она моя бабка, что мать моя меня отдала женщине в деревне на воспитание. Значит, я сын Аксиньи?

— Тут вот какая загвоздка. Сын Аксиньи — это я, — протянул Миролюб.

— Но лишь один из них ей сын, — эхом отозвался Иннокентий.

— Знаешь ли, в стародавние времена поговаривали, будто есть колдуны, способные подслушать любое слово, сказанное как угодно далеко, если его подхватит ветер?

— Да, раньше, говорят, были разные умельцы, — вздохнул флейтист. — Да и люди раньше были чище и лучше, плохого не замышляли. Сначала не замышляли, потому что боялись, что волшебники их мысли прочтут, а потом и вовсе отвыкли.

— Вот-вот, — заволновалась Евтельмина. — И мне бы такого волшебника, чтобы умел мысли людей читать. Что они там замышляют. Или хотя бы разговоры их слышал.

— Да, это было бы весьма к месту, — подтвердил юноша. — Однако, умение это утрачено. И, вероятно, навсегда.

— Может быть, есть какие-то приспособления, ухищрения, какие-то технические устройства?

— Может, и есть, моя королева, но я такого не знаю. У меня из всех устройств — моя флейта. Пустяк.

— Друг мой, я сама доброта, ты и сам это видишь, но, знаешь ли, иногда случаются люди в моем окружении, которые меня до крайности раздражают. Знаешь, хочется рвать и метать, рвать и метать…

— Чем же я могу помочь, моя королева? Только выслушать вас или, пожалуй, усладить вас музыкой?

— Черт с тобой, — махнула рукой королева. — Играй. Отчего-то и впрямь от твоей игры становится легче на душе.

— Да, моя королева, что-то действительно есть в звучании флейты. Вроде и правда пустяк, а ведь, не задумывались ли вы когда-нибудь об её устройстве? — говорил музыкант, пока они добирались до покоев королевы. — Ведь флейта, как тело человека. А тот, кто играет на ней, похож на бога, сотворившего людей своим дыханием. Как и человек флейта оживает от дыхания. Не правда ли, есть в этом какая-то изысканность и красота, как только бог вдыхает в человека воздух, он оживает, как только музыкант дарит свое дыхание флейте, она звучит? И звучит так, как того хочет музыкант. Вопрос только в умении флейтиста…

— Хорошо формулируешь, юноша, — улыбнулась королева. — Не кажется ли тебе, что ты примостился дуть не в ту флейту?

— О чем вы, моя королева?

— Ты прекрасно знаешь, о чем я, — резко ответила Евтельмина. — Несколько дней ты пытаешься управлять мною…

Юноша опустил вниз глаза. Видно было, как он пытается скрыть удовольствие. Какая-то наглость и уверенность сквозила во всех движениях юноши. Королева спрашивала себя в который раз, почему она не могла просто отдать приказ о том, чтобы казнить его, и в который раз не находила ответа. Точнее, ответ она находила, но отвергала его каждый раз, как недостаточно всё объясняющий.