К этим выводам Ельцин пришел уже постфактум. Однако во время его первого президентского срока именно благодаря его благосклонному отношению к Коржакову властная прослойка убедилась, что бывшего телохранителя следует опасаться и ублажать. Посещение семейных праздников Коржакова — например, свадьбы его дочери или его собственной серебряной свадьбы, — стало для многих обязательным. Глава правительства Черномырдин подарил молодоженам красивый сервиз. Когда Ельцин внезапно объявился на серебряной свадьбе Коржакова, Черномырдин, если верить самому Коржакову, страшно обиделся, потому что его не пригласили [1275] . Общественная репутация Коржакова взлетела до невиданных высот. Судя по опросам экспертов, которые ежемесячно публиковались в «Независимой газете» с конца 1994 года, он входил в число десяти самых влиятельных политиков страны, а в ноябре 1995 года занимал четвертое место, уступая только президенту, премьер-министру и московскому градоначальнику Лужкову. В январе 1996 года он снова был четвертым, пропустив вперед Ельцина, лидера коммунистов Геннадия Зюганова, который баллотировался в президенты, и Черномырдина.

Разделение исполнительной власти между президентом и премьер-министром было разрешено российской конституцией и законами. Как писал Ельцин в 1994 году в «Записках президента», в государстве возник «второй центр власти», существующий с молчаливого согласия центра первого, но все же внушительный, и это его не беспокоило [1276] . Чтобы смягчить центробежные тенденции в официальных государственных структурах и принимать решения по собственному усмотрению, Ельцин прибегал к неформальным и личностным средствам — иногда к новым, иногда к заимствованным из советского или даже дореволюционного арсенала. В «Президентском марафоне», опубликованном в 2000 году, Ельцин вспоминал Кремль начала и середины 1990-х годов и замечал, что тогда было множество «неформальных лидеров» и «центров власти», каждый из которых тянул в своем направлении [1277] . Институциональное лекарство для полицентрического правительства — ельцинская «кухня» внутри исполнительной ветви власти — само по себе было полицентричным, больше походя на Вавилонскую башню, чем на путеводный маяк.

Все это произошло с попустительства Ельцина. Это был великолепный пример одного из парадоксов посткоммунистической эпохи, как его сформулировала социолог Алена Леденева — «неформальные приемы очень важны, поскольку они позволяют компенсировать недостатки формального порядка, одновременно ослабляя их». Такое противоречие, добавляет Леденева, «помогает объяснить, почему ситуация в России никогда не бывает такой плохой или такой хорошей, как может показаться» [1278] . Управляя в своей манере государством с 1991 по 1996 год, Ельцин сумел сохранить свою власть и воспользоваться различными талантами и знаниями. Он руководил правящей коалицией, объединившейся вокруг единого лидера, запугивая и умасливая политических и бюрократических деятелей, вынуждая их к подчинению, стравливая между собой потенциальных противников и идя — даже с гордостью — на компромиссы и двойственные политические решения. Однако подобная тактика имеет свою цену. Из-за нее программа преобразования России оказалась менее цельной по содержанию и менее упорядоченной по исполнению, чем должна была бы быть.

Подтверждение электорального мандата Ельцина в июне — июле 1996 года стало определяющим моментом его президентства. Участие действующего президента в более-менее конкурентных выборах подкрепило посткоммунистический режим и подтвердило его опору на согласие народа. Победу Ельцина в 1996 году, как и путч 1991 года, можно считать звездным часом для него как для специалиста по массовой политике. Полномочия его в политической жизни и управлении государством были продлены, но за это пришлось заплатить здоровьем. Неокоммунисты не смогли вернуться к власти и обратить вспять перемены, осуществленные в предыдущее десятилетие. На российской гражданской сцене появились новые актеры и новые могучие орудия политической борьбы и влияния.

То, что Ельцин будет переизбираться по истечении пятилетнего срока, не было непреложной истиной. Весной 1992 года он говорил Александру Коржакову: «Второго срока я не вынесу, мне нужен преемник». Общаясь в мае с журналистами, он также заявил, что «есть предел и физических, и других возможностей человека» и что первый срок станет для него и последним [1279] . Ричард Никсон, встречавшийся с Ельциным в июне 1992 года, назвал подобные заявления чертовски умной стратегией — «ловким ходом», который демонстрирует бесстрашие реформатора и «пойдет президенту на пользу, если он в конце концов решит баллотироваться снова». Ельцин понимающе улыбнулся и ответил, что он «конечно же» извлечет политическую выгоду из этой ситуации; как именно он это сделает, выяснить было невозможно [1280] . Биллу Клинтону, баллотировавшемуся в президенты США, Ельцин в том же месяце говорил в Вашингтоне, что его отказ от избирательной гонки уже оказал «огромное психологическое влияние» и что люди ценят то, что он «борется не за президентское кресло, а за уверенность в том, что реформы стали необратимыми» [1281] .

События следующего года побудили Ельцина пересмотреть свое решение. Через неделю после роспуска Верховного Совета в сентябре 1993 года он заявил, что летом 1994 года собирается принять участие в президентских выборах в качестве кандидата, но в ноябре вдруг вновь отказался от этой мысли. В марте 1994 года, когда в «Известиях» появилась статья, утверждавшая, что он будет принимать участие в следующих выборах «лишь в качестве избирателя», Ельцин тут же поручил своему пресс-секретарю убедить газету опубликовать новую статью, в которой говорилось бы, что у него нет определенного мнения по поводу участия в выборах. Но позже в том же году возникла новая идея — в интересах политической стабильности в стране перенести назначенные на 1995-й год выборы в Госдуму, а также, возможно, и президентские выборы, запланированные на 1996-й год. Геннадий Бурбулис, который более не являлся членом правительства, но все еще играл видную роль в либеральном бомонде, хотел, чтобы Ельцин собственным указом продлил срок президентства на два года и не шел на повторные выборы. Хотя такие предложения были чреваты конституционными осложнениями, Ельцин был не против использовать их в игре. Помощники пребывали в полном неведении относительно его истинных намерений, но к лету 1994 года у них сформировалось впечатление, что президент собирается баллотироваться, будь то в 1996 или 1998 году, а им самим следует приступить к работе. Таков был лейтмотив замечаний, которые сотрудники не раз слышали от Ельцина в 1995 году [1282] .

Во имя воссоединения с электоратом предстояло потратить немало усилий. Поглощенный кремлевскими делами и высокой политикой, Ельцин не поддерживал свою репутацию «народного президента», постепенно утратившую былой глянец. Разумеется, он продолжал выезжать из Москвы в регионы, где его по русской традиции встречали хлебом-солью. В 1992–1993 годах его увлек проект посетить все субъекты Федерации, и он отверг совет помощников, которые предлагали ограничиться наиболее населенными областями и республиками и согласовать план поездок с московским политическим календарем [1283] . Во время выездов он по-прежнему общался не хуже других. В отличие от Горбачева, который всегда инициировал групповые беседы, Ельцин, как правило, выжидал, пока кто-нибудь начнет разговор, чтобы потом остроумно ответить, причем в его реакции часто присутствовали невербальные элементы. Например, в мае 1992 года Ельцин посещал Омский нефтеперерабатывающий завод в Западной Сибири. Услышав недовольное замечание рабочего, Ельцин легонько хлопнул его по лбу: «Комар!» После этого оба они обменялись шутками. Работники завода восприняли этот жест со стороны президента как проявление симпатии и отношения к ним как к равным [1284] . В июне 1994 года Ельцин отправился в Кызыл, столицу Тувы — горной республики на границе с Монголией, где сильны традиции шаманизма и буддизма. На выступлении Конгар-оол Ондара, мастера-виртуоза горлового пения, Ельцин, облаченный в национальный костюм, поднялся на сцену, пытался подпевать и выпил араки — спиртного напитка, который готовят из сквашенного козьего молока [1285] .

Несмотря на трудные времена, россияне после 1991 года редко устраивали Ельцину недружественный прием. Сопровождавшие его корреспонденты видели, как загораются глаза местных жителей, когда синий президентский вертолет Ми-8 приземляется на площадке, особенно если Ельцин оставлял телохранителей и шел прямо в толпу. «Стоим [до появления Ельцина], расспрашиваем людей: „Что вы думаете о Ельцине?“ Люди стоят, ругаются — чудовищно просто! „Вы нам только его подайте, мы его сейчас на части разорвем!“ и прочее. Тут появляется Ельцин, предположим, уже даже в не очень хорошей форме. Уже просто так идет. И вдруг все эти люди кричат: „Ах, Борис Николаевич, здоровья вам, родной вы наш!“» [1286] Эти сентиментальные сцены многое говорят о российской традиции почтительного отношения к лидерам. Люди часто обращались к Ельцину с просьбами решить семейные или местные проблемы; его помощники записывали эти прошения, а потом передавали их чиновникам центрального или местного подчинения.