Такого не видел не только он, но и более матерые местные телевизионные и офисные зубры… Нет, по сути бывало всякое, но по стилю… В этом было что-то от партсобраний 37-го года, не иначе, - только на карьерно-экономической почве… И говорить теперь уже было не о чем… с новым главным редактором творческого отдела… Когда она только успела обо всем договориться?.. Это же был такой расписанный по репликам спектакль!

 Что? – «Идти по трупам» – идиоматическое выражение? – Нет, - правда жизни. Она шла – и с удовольствием!
– а он – и остальные – превращались в каком-то смысле в трупы. Вот так.

 И он порадовал руководство, написал заявление об уходе. У него ведь тоже уже был кое-какой стаж, он тоже начал кое-что понимать… Оставшись без «родной» телекомпании, он увидел мир вокруг как будто в первый раз. Ведь он рос и жил, уткнувшись в письменный стол, в учебники, книжки, в телевизор и компьютер. Как некоторые смотрят на него через прицел, так Артем смотрел на него через текст и экран телевизора. Когда же жизнь вокруг пошла в немонтированном и неописуемом словами варианте, это был шок. Все по-другому ходило, ело, пило, разговаривало, другого хотело и по-другому добивалось своего.

 Это отец сказал: «Давай-ка езжай в деревню. Отдохни, осмотрись. Там тихо. Придешь в себя – приезжай, я тебе помогу». Артему было, в общем, все равно, - но вот он, - едет теперь в электричке.

 Кто же ты такой, Артем? Кто ты? Зачем ты прожил эту дурацкую, короткую на текущий момент жизнь? И куда она направится теперь?

 Вдруг он представил свои имя и фамилию, - какими он не раз видел их в титрах. «Хорошее сочетание, - подумал он, - как псевдоним. Но… Никогда она уже не украсит ваших голубых экранов, дорогие телезрители…» - он нервно усмехнулся, скрестил руки на груди и медленно привалился своей темной курчавой шевелюрой к стенке вагона.

 Очнулся он от слов «Старое Село», прозвучавших еще в полусне, - и понял, что пора выходить. Просыпаться было лень. Однако Артем заставил себя открыть глаза и броситься к выходу.

 Он выскочил из вагона заспанный и взъерошенный, и, как ему показалось, опоздавший ко всему на свете, а, между тем, люди еще выходили из вагонов, будто бы никуда не торопясь; все везде успели; двери закрылись и поезд ушел.

– На машине? – раздалось над его ухом.

 Он вздрогнул и проснулся еще раз.

– Да нет. А почем до Трешкино?

– До Трешкино-о? – протянул самостийный таксист, намекая, что на край света ехать ближе. – Шестьсот.

 Судя по интонации, ему пришлось сбросить минимум полцены, и рейс до Трешкино теперь пойдет в убыток…

– Да я так спросил, - сказал Артем. – Я на автобусе.

 И верно, - через час он выезжал из Старого Села на автобусе.

 Дорога до Трешкино была однообразной. Сорок шесть километров она петляла по лесам, а пассажиры все это время видели только нескончаемую череду елок и берез. Лишь изредка лес раскрывался, и секунд десять-пятнадцать можно было полюбоваться болотом.

 В детстве Артем всегда засыпал на этой дороге, - что в автобусе, что в отцовской машине. Тогда его будили родители, а теперь будить было некому, - и он боялся проспать. Глядел во все глаза на Старосельские аккуратные домики, – когда выезжали из райцентра, - на местный супермаркет – будто свалившийся с другой планеты куб из стекла и бетона, на воинскую часть на окраине. Она возникла на мгновение и удивила его редкой запущенностью. Трехэтажные казармы почернели, рамы в окнах местами были выворочены, стекла побиты. Территория была завалена каким-то хламом, то тут, то там вздымавшимся над забором, заросла кустами и деревьями. Однако на КПП сидела группа солдат, на лицах которых было написано какое-то… даже довольство жизнью, что ли, – несмотря на царивший вокруг хаос. Странная картинка проплыла перед глазами, озадачила, но Артем сказал себе: «Ну, в-общем, как везде…» и она тут же забылась…

 А дальше был лес, лес и снова лес – до самого Трешкина. Только здесь дорога наконец огибала Трешкинское озеро – и было на что посмотреть. Озеро, длинное и кривое, было более-менее живописным. На самом деле оно было проточной старицей реки Юрмы, которую дорога пересекала через полтора километра, перед селом Луговым. Трешкино окружило единственной своей улицей внешнюю часть водоема; огороды не доходили до обрыва метров двадцать, а кое-где – и девять-десять.

 Места были благодатные. Это была глушь, – а в ней – все, что можно ожидать от глуши - рыбалка, охота, ягоды, грибы. И здесь всегда стояла удивительная тишина, особенно по вечерам. Выйдя из автобуса и сделав несколько шагов по направлению к деревне, Артем понял, почему отец когда-то выбрал это место. Ведь если просто-напросто выспаться в деревенском доме, сходить с удочками на речку, прогуляться по лесу, - все беды и несчастья развеются сами собой, - и он станет другим человеком – спокойным, собранным, готовым принять нужное решение, выполнять его – и менять свою жизнь к лучшему.

 Но вот он вошел в деревню через переулок, и она неприятно удивила его. Улица была почти пуста. Слева – далеко-далеко – кто-то – один-единственный – переходил дорогу. У трех-четырех домов обрушились крыши. Несколько заборов бесследно сгинули, а часть – повалилась. Колодец напротив переулка осыпался и превратился в яму, заваленную бревнами. Справа, почти напротив их дома, ржавела груда какого-то железа. Асфальт растрескался и рассыпался мелким крошевом.

 «Ну что же, - повторил про себя Артем, - все как везде…» Чувство обиды за этот небольшой клочок земли вдруг наполнило его, - и тут же отпустило, - ведь он уже и так был достаточно измучен своими переживаниями, - измучен до безразличия, как ни горько было в этом себе признаться…