— Значит, он был не так уж сильно ранен?

— Нет, просто в конце концов ему полегчало. Он так здорово готовит, babbo! Когда-нибудь он станет шеф-поваром. Он уже сейчас лучше Луиджи, ей-богу!

Она рассказала, как они три дня ели свинью, как Томмазо нарезал кусочки ветчины и засолил их — и даже приготовил колбасу.

— У него золотые руки, babbo. Ты когда-нибудь присматривался к ним? Они такие маленькие на вид, да и пальцы у него короткие, хотя сам он высокий и тонкий. Но руки у него сильные. Он может раздавить пальцами орех!

— Е vero?

— Да, правда!

Томмазо убил также цыпленка и белку, развел костер, ощипал гуся и починил часть хибары. Удивительно, что он не сумел вызвать дождь!

Миранда сложила вместе ладони, внимательно глядя на свои длинные тонкие пальцы.

— У меня слишком большие руки. Ладошки у женщины должны быть маленькие!

— У тебя руки и пальцы художника.

— Но у Томмазо они нежнее.

Она встала и скрылась за ширмой, чтобы одеться. Я не смог сдержаться:

— Где вы спали?

— В хибарке.

— Вы спали… — Я не смог закончить вопрос.

— Нет, конечно, babbo! Томмазо сказал, что не может обмануть твое доверие. — Миранда вышла из-за ширмы и положила руку на сердце. — Клянусь всеми святыми!

И в тот же миг я понял абсолютно точно, что она лжет. Я встал.

— Куда ты? — спросила она с тревогой.

Я не ответил.

Она схватила меня за руку.

— Ты мне не веришь?

— Верю.

— Если ты хоть пальцем тронешь Томмазо, я убью себя, babbo!

— С какой стати мне его трогать?

Ее глаза наполнились слезами.

— Я люблю его, babbo. Я люблю его.

— Знаю. А теперь поешь и поспи. И никому не рассказывай об изнасиловании, Миранда!

Томмазо лежал на своем тюфяке. Из-за шрама на правой щеке он казался старше, а поскольку волосы у него стали еще длиннее и курчавее, он выглядел как апостол Петр на картине в соборе Святой Екатерины.

— Хочу поблагодарить тебя за то, что ты спас Миранде жизнь.

— Ты просил меня позаботиться о ней, и я выполнил твою просьбу. Так что ты ничего мне не должен. Niente.

— Niente? — улыбнулся я. — Томмазо, которого я знал раньше, кричал бы об этом с крыш. — Мне хотелось добавить: «Потому что ты ни разу в жизни не побеждал в драке!» — Как это случилось?

Он пожал плечами.

— Мы столкнулись с этими типами на дороге. Я велел им пропустить нас, поскольку у Миранды чума, но они захотели увидеть ее шишки. Я сказал: «Нет!» Я сказал, что даму… даму…

— Надо уважать.

— Да-да, вот именно. Но эти сволочи заявили, что, если она не покажет шишки сама, они ее заставят. Поэтому я набросился на них.

— Храбрый поступок.

— К сожалению, пока я дрался с одним, другой надругался над Мирандой. — Томмазо замялся, а потом добавил, словно боясь забыть, что он должен сказать: — Я убил первого и прогнал второго.

— Миранда сказала, что второго ты тоже убил.

— Нет. Может быть… Я не помню. — Он нахмурился и отвернулся. Врать он не умел совершенно! — Они меня ранили. Мне еще повезло, что я остался в живых.

— Понятно.

Я смотрел на его шрам. Он был не таким глубоким, как выглядел на первый взгляд. Ей-богу, казалось, что кто-то осторожно нанес его так, чтобы не причинить сильной боли.

— А потом вы нашли лачугу.

— Раз Миранда тебе все рассказала, зачем ты меня допрашиваешь?

— Она сказала, что ты чудесно готовишь.

Томмазо смахнул со лба волосы и надул щеки. Он так легко поддавался на лесть!

— Я поймал свинью, если ты об этом. И зажарил ее с травами и грибами. А ночью мы молились Богу. Мы и за тебя молились тоже, — сказал он искренне.

— За меня? Почему?

— Потому что Миранда скучала по тебе. Мы знали, что в Корсоли люди мрут, как мухи, и что ты должен заботиться о Федерико. Она беспокоилась о тебе.

— А чем еще вы занимались?

— Пели песни. Танцевали… — Томмазо осекся, охваченный нахлынувшими воспоминаниями. — Это было… безумие.

— Безумие? Почему?

— Почему? — Он всплеснул руками от возбуждения, в точности как прежний Томмазо. — Весь мир вокруг нас умирал, а мы жили в этой хижине как…