Она провела Терри к софе в центре комнаты с белой хлопчатобумажной обивкой, изукрашенной ацтекским узором. Терри села на одном краю софы, Жанна – на другом, сложив руки на коленях и скрестив ноги.

Сейчас самое время, подумала Терри, смягчить тон разговора.

– Ваша мама… – начала она. – Как это должно быть ужасно…

– Я почти не помню ее. – Хозяйка картинно пожала плечами. – И потом, это скорее отсутствие, чем потеря.

Терри попыталась представить свою жизнь, в которой "отсутствует" мама Роза. Это было похоже на то, как если бы сама она перестала существовать. И тут же поняла, что пустота, которую она ощутила в душе Жанны Стайнгардт, не что иное, как отсутствие любви.

– А я, как вы говорите, счастливая.

Мисс Стайнгардт сделала отстраняющий жест:

– Вы пришли поговорить о моем отце и кассете.

– О кассете и Марке Ренсоме, – поправила Терри.

Дочь врача бросила на нее пытливый взгляд:

– Что вы хотите узнать? Ведь ваша клиентка уже убила его.

Несколько мгновений Терри молча смотрела в окно. Из окна был виден бассейн, овал которого контрастировал с геометрической правильностью прямых линий и углов дома. Слуга-мексиканец натягивал над бассейном металлическую сетку, чтобы тропическая листва не попадала на голубую поверхность воды.

– Как получилось, что Марк Ренсом приобрел эту кассету?

– Очень просто. – Мисс Стайнгардт одарила собеседницу тонкой улыбкой. – Я позвонила ему.

Ну, это неудивительно, подумала Терри.

– По какому поводу? – мягко спросила она. Вопрос был излишним; она была уверена, что знает ответ: деньги. Мгновение собеседница молчала.

– Я считаю, – голос ее звучал холодно, – что кассету можно давать прослушивать в воспитательных целях.

Поколебавшись, Терри задала вопрос:

– А разве это не сугубо конфиденциально?

– Конечно, и мой отец так считал. Он оставил указание, чтобы все кассеты были уничтожены его душеприказчиком. – Она вновь позволила себе чуть заметную улыбку. – А его душеприказчик – я.

Терри постаралась сохранить нейтральный тон:

– А у вас не возникают проблемы в связи с особыми привилегиями пациентов врачей-психиатров?

– О нет. Лаура Чейз уже не лечилась у моего отца, когда сунула себе в рот ствол пистолета и нажала на спусковой крючок. – Регистр хриплого голоса понизился. – Видимо, она почувствовала, что полностью деградировала.

Терри молчала, пытаясь сохранить душевное равновесие. За интеллектом и эгоизмом, острым холодом которых тянуло от этой женщины, она угадывала другое чувство, распознать которое пока не могла.

– Все же люди будут доказывать, что Лаура имела право на сохранение в тайне некоторых подробностей ее частной жизни.

Мисс Стайнгардт отмахнулась:

– Пусть доказывают. Но с ее стороны никаких возражений опасаться уже не приходится. Поэтому у меня развязаны руки, и мой адвокат не возражал против контакта с Марком Ренсомом.

Терри подумала, что Жанна говорит как автомат; что-то жестокое было в ее равнодушии, равнодушии напоказ.

– Что вы сказали Ренсому? – спросила она.

– То, что нужно. – Ответ прозвучал резко, в голосе слышались язвительные нотки. – Что я восхищена его произведениями. Что я читала статью, которую он написал о Лауре Чейз, – "Плоть становится мифом", так, кажется, она называется. Что я разделяю его интерес к обстоятельствам смерти Лауры. И что, если у него будет желание, я могу дать ему послушать отцовские кассеты. – Она сделала паузу. – По договорной цене, разумеется.

– И что он сказал?

– Что хочет встретиться со мной. – На ее лице снова появилась странная улыбка. – И мы встретились. Заперлись в кабинете моего отца среди кассет с записями.

Терри представила эту встречу, и ей стало не по себе.

– А где его кабинет?

Мисс Стайнгардт с удивлением посмотрела на нее:

– Здесь, разумеется, в этом доме, доме моего отца. Это его самое сокровенное, сугубо личное место.

Поколебавшись, Терри попросила:

– Можно посмотреть?

– Если угодно.

Хозяйка провела ее по коридору, стены которого были увешаны фламандскими гобеленами, и открыла белую дверь. Встала на пороге, скрестив руки на груди.

Терри вошла в комнату. Мебели было очень немного, и почти вся она была белой – включая кушетку для пациента и кожаное кресло Стайнгардта в ее изголовье.

Подумалось, что вид пустых кушетки и кресла будет теперь преследовать ее воображение; эти предметы напомнили ей, что Стайнгардт не смог помочь Лауре Чейз.

– Стерильно, как в операционной, – бросила от дверей Жанна Стайнгардт. – Недаром отца как-то назвали "хирургом души".